Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

Из немоты и молчания... Рецензии |

Геннадий КРАСНИКОВ. Из немоты и молчания...
В Москве в издательстве «Вече» вышла антология «Русская поэзия. XXI век». Это наиболее полное поэтическое издание нового века. Оно включает лучшие поэтические произведения, создававшиеся от 2000 года по нынешний день. В антологии представлены около четырехсот поэтов разных поколений и эстетических групп и школ не только со всей России, но и со всего русскоязычного мира, ярко и замечательно подтверждающих, что время молчания и немоты русской поэзии закончилось.
Представляем читателям «Простора» эту антологию вступительной статьей ее составителя и стихами некоторых поэтов.
Геннадий Красников

ИЗ НЕМОТЫ И МОЛЧАНИЯ...

«Нулевые годы...»

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.

Я давно уже ангел, наверно,
Потому что, печалью томим,
Не прошу, чтоб меня легковерно
От земли, что так выглядит скверно,
Шестикрылый унёс серафим.
Владимир Соколов

Ты сказал, что от страшного века устал.
И ушёл, и писать, и дышать перестал.
Мне пока помогает аптека.
Тяжело просыпаюсь, грущу и смеюсь,
Но тебе-то признаюсь: я очень боюсь,
Да, боюсь двадцать первого века...
(«Владимиру Соколову», Владимир Костров)

А что, может быть, и впрямь есть некий символический (зловещий или трагикомический?) смысл в гуляющем ныне определении первого десятилетия нового века и тысячелетия – «нулевые годы»?! «Нулевые» (от лат. nullus – никакой), – значит, – НИКАКИЕ. То есть ни чем не примечательные, ничтожные, мёртвые, а можно сказать иначе – пустые, межеумочные, обессмысленные?.. Но ведь это мы живём в те самые «нулевые», мы – какие ни есть, но всё же – с некоторой памятью о прошлом, с тяжелым чувством настоящего, с гнетущей тревогой о будущем. Можно, конечно, согласиться с обессмысленностью, но вот как быть с ничтожностью?..
Человечество с каким-то не то апокалиптическим, не то кабалистическим трепетом, переходящим во всеобщий азарт или психоз, ожидало смены тысячелетий, смены всего лишь обветшалых цифр на календарях и часах и появления на их месте одновременно нескольких новеньких нулей, напоминающих то ли число Зверя (в свёрнутом, подстриженном «под ноль», затаённом виде), то ли необитаемые лунные кратеры... Боялись, что в этих нулях, будто ослеплённые одноглазые циклопы, заплутают мировые компьютеры, и монструозный мозг их, свирепея и впадая в безумие, даст сбой и начнётся неуправляемый запуск ядерных ракет из шахт и подлодок; на атомных электростанциях произойдут сотни новых Чернобылей; банковские счета вместе с нынешними Ротшильдами смоет в один момент, как из тифлонового бачка унитаза, а миллиарды досье, собранные на жителей земли, разметёт мелкими клочьями в разлетающемся гиперпространстве...
Поэт Юрий Кузнецов был по-своему прав, заранее предупреждая: «Зачем мы тащимся-бредём // В тысячелетие другое? // Мы там родного не найдём. // Там всё не то, там всё чужое...». В 2002-м году в беседе для «Литературной газеты» с тогдашним главным редактором нью-йоркского «Нового журнала» Вадимом Крейдом – поэтом, литературоведом, историком литературы русского зарубежья – я спросил его, как человека, живущего в Америке: «Не кажется ли вам, что после известных событий 11 сентября 2001 года, произошедших в Нью-Йорке, где, кстати, и издаётся ваш журнал, мир кардинально изменился? Зачем труд, зачем подвиги, зачем вечные истины, зачем «Новый журнал», зачем Толстой и Шекспир, если всё это заканчивается телевизионной картинкой рушащегося на глазах мира?» Ответ последовал философский, но, несмотря на всю его глубину, сомнений моих всё-таки не развеявший. Вадим Крейд сказал: «В истории есть вехи, точки отсчёта. Анна Ахматова говорила, что календарный двадцатый век начался в четырнадцатом году, когда разразилась мировая война. В том же некалендарном смысле XXI столетие открывается 11 сентября. Были взорваны человеческие жизни, но не смысл человеческой жизни вообще. Лицо реальности часто безобразно, но мировое безобразие, слава Богу, не отменяет ни смысла, ни творчества».
Однако, говоря о смысле и творчестве, применительно к сегодняшним обстоятельствам, нельзя не припомнить весьма характерную и очень горькую формулу, которую в начале 30-х годов ХХ века дал лучший поэт русского зарубежья Георгий Иванов, назвавший одну из своих статей «Без читателя». Речь, понятно, шла об эмиграции, где для русской литературы было невозможно иметь своего читателя. А в наши дни питерский писатель Виктор Топоров, человек острого ума и не атрофированного эстетического вкуса, вынужден констатировать: «Читателей поэзии сегодня нет: есть читатели поэтической классики и нехотя читающие друг друга стихотворцы и как бы стихотворцы, имя которым по-прежнему легион...» (Так, на сайте «Стихи. Ру» зарегистрировано более 1000000 – миллиона! – поэтов!!!) Говоря в целом о культурной ситуации в обществе, он же, с присущим ему нелицеприятным юмором, припоминает, как президент Ельцин в 1999 году на вопрос о Пушкине ответил, что это его «любимый литературный герой». «По-видимому, – не без язвительности добавляет Топоров, – Борис Николаевич любит Хармса, но юбилей последнего уже позади». (Как тут не вспомнить, кстати, ещё одного гиганта мысли, Г. Зюганова, который на вопрос, как он относится к Иисусу Христу, тоже в духе анекдотов Хармса ляпнул с ельцинской прямотой: «Я Его уважаю»...)
Увы, сегодня мы действительно являемся свидетелями довольно мрачных вещей. Вот некто Константин Кедров, который подобно вопившим когда-то: «Распни Его!», публично заявляет: «Пушкин – это наше ничто!», считая себя, разумеется, «нашим – всем». Или некий журнал «Ньюсуик» публикует статью о том, что поэты должны быть гламурными, то бишь модными, поражать воображение обывателя, участвовать в скандалах и тусовках, не то, дескать, не выделиться... И никаких тебе критериев эстетических, этических, ради моды – всё дозволено, допустимо, всё на продажу!
Символично, что на радиоканале «Культура» (!) последние известия заканчиваются сообщением о курсе доллара. На радиостанции, возглавляемой Кавалером французского Ордена Почетного Легиона и бывшим школьным учителем, по нескольку раз в день провозглашают: «Деньги не пахнут!» Такова идеология без маски. Неудивительно, что на открытии «Ярмарки миллионеров» (2006 г.), проходившей в Москве, кондитеры модного ресторана потчевали гостей копиями шедевров мировой живописи – «Моной Лизой» Леонардо Да Винчи, «Подсолнухами» Ван Гога из шоколада и марципанов. Пожирали, заметьте, не картины Пригова, не скульптуры Церетели и Шемякина, не рвотное уродство «Синих носов» или Бильжо и Гельмана, а вечные ценности... Пресс-релиз ярмарки между тем рапортует, что там были проданы 15 телефонов с золотым корпусом по цене от 350 000 евро за экземпляр, два жеребца ахалтекинской породы по 1 000 000 евро, эксклюзивный аромат от Guerlain по цене 1 700 000 рублей, 7 автомобилей Bugatti стоимостью 1 300 000 евро, дом за 25 миллионов евро от компании «Бюргер Сотби’с интернейшнл реалти» и т.д. Вот вам апофеоз гламурности, глянца, бесстыдства и безграничной пошлости.
Неудивительно, что недавно в Германии за двадцать тысяч евро была продана картина, «нарисованная» обезьяной. Как бы там ни было, но не приходится сомневаться, что эта прославившаяся представительница отряда приматов в своей непосредственности всё-таки была разумней и благородней г. Кедрова и ему подобных разрушителей, низводящих искусство и литературу до обезьяньей абракадабры и «нулевой» совести...
...Можно сказать «нулевые годы», а можно сказать и начало века («debut du siecle»), всё зависит от угла зрения, от того, что хочет и чего не хочет увидеть человек...

«И всем казалось, что радость будет…»

И в том правда, что «исчезнувшая» Россия сильнее и пророчественнее стоящего и устоявшего Запада.
О. Георгий Флоровский

Итак, подготовлена антология «Русская поэзия ХХI века»... Не слишком ли ранняя пташка запела? Ещё и десяти лет-то не минуло, и годы, вишь, «никакие» стоят на дворе, и читателя сдуло куда-то ветром либерально-демократических перемен. Но ведь и двадцатый век когда-то начинался также, с «никаких» будто бы лет, а потом оказалось, что о ту пору «нулевые-роковые» гуляли по России. К тому же именно в те самые годы было написано немало стихов, признанных классическими и хрестоматийными, и в определённом смысле определивших основные векторы развития поэзии на весь двадцатый век. И как в библейском Вавилоне на царской стене горели огнём слова «мене, мене, текел, упарсин», сулившие гибель Валтасару, так и в этих стихах уже пробивались огненными вспышками пророчества о будущих трагедиях страны в ХХ веке.
Современник Тютчева, Некрасова и Фета, старейший поэт Константин Случевский (1837 – 1904), который своим присутствием как бы завершал в наступившем веке пушкинскую эпоху, в стихотворении с символическим названием «Быть ли песне?» с поразительным чутьём провидит время, ему уже не предназначенное:

...Переживая злые годы
Всех извращений красоты, –
Наш стих, как смысл людской природы,
Обезобразишься и ты;

Ударясь в стоны и рыданья,
Путём томления пройдёшь.
Минуешь много лет страданья...
(«Быть ли песне?», 1903 г.)

Валерий Брюсов (1873 – 1924) описывает (не без сочувствия и подстрекательства!) все самые страшные разрушительные соблазны, которые так и не были избыты на протяжении целого века и, пожалуй, достались в печальное наследство веку двадцать первому:

На площади, полной смятеньем,
При зареве близких пожаров,
Трое, став пред толпой,
Звали её за собой.

Первый воскликнул: «Братья,
Разрушим дворцы и палаты!!
Разбив их мраморы, мы
Увидим свет из тюрьмы!»

Другой воскликнул: «Братья,
Разрушим весь дряхлый город!
Стены спокойных домов –
Это звенья старинных оков!»

Третий воскликнул: «Братья,
Сокрушим нашу ветхую душу!
Лишь новому меху дано
Вместить молодое вино!»
(«На площади, полной смятеньем...», 1905 г.)

Удивительно точно передана в этих стихах стихия разрушительного безумия, которая, начав с разгрома дворцов и мрамора во имя обещания какого-то несусветного утопического «света», уже не может остановиться, чтобы не снести с лица земли «дряхлый город», «стены спокойных домов» (в которых, между прочим, жили и умирали поколения их отцов и дедов!). И всё это с неизбежностью кончается уничтожением души, то есть доведённым до логического завершения сатанинским злодеянием...
Скажем только, что в эти годы были созданы такие шедевры, без которых невозможно представить вообще поэзию ХХ века. Это и упоминавшееся уже стихотворение К. Случевского «Быть ли песне?», и «Пыль на улице. Травою…» К. Фофанова, и «Одиночество» Ив. Бунина, и «Я – изысканность русской медлительной речи…» К. Бальмонта, и «На площади, полной смятеньем…» В. Брюсова, и «Старая шарманка» И. Анненского, и «Друзьям» («Золотому блеску верил...») А. Белого, и «Фабрика», «Девушка пела в церковном хоре…», «Балаган» («Над чёрной слякотью дороги...»), «Мы встречались с тобой на закате...» А. Блока, и «Жираф» Н. Гумилёва... Список, конечно, далеко не полный, но и он свидетельствует о том, что никаких «нулевых» лет не бывает, а тем более в русской литературе, поскольку, по слову Александра Пушкина, «история принадлежит поэту». Здесь пушкинская мысль перекликается с Аристотелем, считавшим даже, что «поэзия выше истории». «Выше» – вполне можно понимать буквально, ибо поэзия действительно поднимается над реальностью, она дышит, где хочет, как бы паря над историческими фактами, обозревая их с высоты – с высоты культуры, интуиции, духа, вечности. Пророческое, символическое звучание придаёт поэзии музыка слова, звук, тайна национального языка, его метафизическая связь с Первотворцом, о чём напоминает Николай Гумилёв в известном стихотворении:
В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо своё, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города...
(«Слово»)

Подтверждением тому можно считать тот факт, как по-разному об одном и том же говорят проза и поэзия. В дневнике 1908 года Александр Блок записывает: «Нужно понять, что всё обстоит необыкновенно, страшно неблагополучно... И главное, что я хотел сказать, – это то, что нам, интеллигентам, уже нужно торопиться, что, может быть, уже вопросов теории и быть не может, ибо сама практика насущна и страшна...» А вот его же стихи примерно того же времени:

...И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
(«Девушка пела в церковном хоре…»)

Совсем иной звук слышим мы, в котором как бы отзывается горнее эхо, и уже обыденный серый ландшафт превращается в юдоль печали, злоба суетливого дня исчезает в бурном океане вечности, интеллигентское суесловие смиряется и утихает перед голосом, «летящим в купол» храма.

Эпилог вместо пролога

...Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!
(«Судный час»)
Юлия Друнина

...Кого-то за руку тяну
К любви и вере,
А сам в безверии тону
У смертной двери.

И все-то песенки мои –
В помойном рвище.
И жду у каждой колеи
Христовой пищи.
(«В канун 1994 года»)
Николай Тряпкин

Если начало века не всегда совпадает с календарной хронологией (вспомним слова Ахматовой), то человеческая жизнь и подавно не умещается порою в ограниченный отрезок между рождением и смертью. Нередко бывает, что человек своим уходом словно высвечивает невидимые стороны настоящего и будущего (а также и прошлого), тем самым как бы продолжая участвовать в сложном историческом и духовном процессе непрекращающейся жизни. Скажем, многие поэты всего несколько лет не дожили до начала двадцать первого века, хотя по возрасту вполне могли бы при определённых обстоятельствах перейти ту самую роковую календарную черту. Но эти поэты, ушедшие на рубеже веков, с каким-то особо обострённым чутьём предсказали в последних своих стихах жёсткую смену эпох, времени, собственную судьбу и судьбу страны. Они даже успели попрощаться, предъявляя счёт веку завершающемуся и наступающему («Я устал от двадцатого века...», В. Соколов; «Век скоро кончится, но раньше кончусь я…», И. Бродский; «Ухожу, нету сил. // Лишь издали // (Всё ж крещёная!) // Помолюсь // За таких вот, как вы, – // За избранных // Удержать над обрывом Русь», Ю. Друнина). Вот почему антология поэзии ХХI века непредставима без тех, кто готовил почву для нового поэтического календарного летоисчисления, без таких поэтов, как Владимир Соколов, Николай Старшинов, Николай Тряпкин, Юлия Друнина, Борис Чичибабин, Анатолий Чиков, Анатолий Жигулин, Владимир Бурич, Борис Примеров, Виктор Коротаев, Евгений Блажеевский, Геннадий Касмынин, Александр Башлачёв... Это те, кто, быть может, умер не от пережитого прошлого, а от предчувствия грядущего, уже тем самым участвуя в объяснении будущего, бросая ему метафизический вызов, предупреждая стихами и собственной смертью о наступающих испытаниях. Собственно эпиграфом к этим последним годам двадцатого века могли бы стать строки Юрия Кузнецова:

Искусства нет – одни новации.
Обезголосел быт отцов.
Молчите, Тряпкин и Рубцов,
поэты русской резервации.

Какого будущего, допустим, могла ожидать Юлия Друнина, участница Великой Отечественной войны, со школьной скамьи добровольно ушедшая на фронт и получившая тяжелейшие ранения, если она дожила до времени, когда в лицо фронтовикам либеральная сволочь стала бросать обвинения: «Лучше бы фашистская Германия победила СССР в 1945 году. А ещё лучше – в 41-м». Может, поэтому долгим трагическим эхом будут отдаваться в «нулевые» и прочие годы нового столетия строки её последних стихов – «Безумно страшно за Россию...».
Николай Тряпкин, поэт органически пророческой мощи, во все времена создававший стихотворные образы в контексте вечности, в контексте ветхозаветной и новозаветной истории, незадолго до ухода описывает события, у которых нет срока давности, которые прямиком ложатся в свидетельские показания для Страшного суда:

Нынче в России бесчинствуют подлые духи,
В каждом из нас теперь столько волков и волчат!
Женщины наши на улицах мрут с голодухи,
Дети в толпе под ногами прохожих кричат.
(«Рапсодия»)

Сравним, как на языке обыкновенной прозы предстаёт та же история в её обыденном, низком (не поэтическом) варианте. Критик Андрей Турков припоминает свои разговоры с Егором Яковлевым. Оба либералы, они говорят ещё об одном либерале, Егоре Гайдаре, главном «реформаторе» ельцинского призыва. Турков спрашивает Яковлева: «Егор, а что такое твой тёзка?» В ответ услышал: «Он вообще-то хороший человек, но он никогда не занимал трёшку до зарплаты». И по тем же воспоминаниям, однажды, в самый разгар либерализация, Яковлев зашёл к Гайдару и на правах старого знакомого спросил: «Что же это делается? Старушки не могут себе колбасы купить!» И Гайдар сказал: «Это не важно. Важно, что колбаса есть...» Турков приводит ещё одну классическую по своей маниакальности фразу Гайдара тех лет: «У хирурга, когда он приступает к операции, не должны дрожать руки».
Николай Тряпкин, поднимаясь в стихах над цинизмом и пошлостью Гайдаров, превращавших в «нулевые» не только годы, но и жизни, и судьбы миллионов людей, – скажет о том же на языке поэзии короче и беспощадней:

А нынче нет моей стрехи
И нет Державы.
И в горьком дыме все верхи
И все канавы...
(«В канун 1994 года»)

А Николай Старшинов выплачет о том же свою русскую песню:

...Как я скорбь свою осилю,
Как потомки нас простят:
На глазах у всех Россию
Чёрны вороны когтят.

Днём и ночью, днём и ночью
Рвут её, впадая в хмель…
И летят по миру клочья
Наших дедовских земель...
(«Песня»)

И совсем из другого поколения человек, прекрасный русский поэт Евгений Блажеевский, в трагических стихах предскажет и свою раннюю смерть, и покажет историю тех лет, какой она видится с высоты поэзии и вечности:

Сжимается шагрень страны
И веет ужасом гражданки
На празднике у Сатаны,
И оспа русской перебранки
Картечью бьёт по кирпичу,
И волки рыщут по Отчизне,
И хочется задуть свечу
Своей сентиментальной жизни...
(«Сжимается шагрень страны...»)

Сеющие западный ветер в нашей стране и культуре не понимают, к какой буре приведут последствия их антинациональной, антигосударственной политики. С плодами современной «западной цивилизации» к нам стремительно врывается культурное одичание, новое агрессивное средневековье. Сегодня уже не как сенсация распространяется, например, дикое сообщение о том, что некая Виктория Бекхэм – популярная певица и жена футболиста Дэвида Бекхэма – за всю свою жизнь не удосужилась прочитать хотя бы одну книгу. Бывшая участница группы «Спайс герлз», не краснея, заявляет журналисту: «У меня на это просто нет времени. Я предпочитаю слушать музыку и очень люблю просматривать журналы мод...» Вот к каким «европейским ценностям» движемся мы семимильными шагами...
И когда Л. Парфёнов, редактор упоминавшегося уже «Ньюсуика», пропагандирует гламур (а точнее – хламур), это воспринимается как предательство Парфёновым его бывшего череповецкого друга молодости – Александра Башлачёва, прожившего яркую, короткую, полунищенскую жизнь, сгоревшего до срока в ХХ веке. Ибо для России глянец и благополучие в судьбе художников никогда не были важными, совесть и жизнь народная не позволяли! Как говорил в русском зарубежье трагически погибший Борис Поплавский: «быть благополучным – греховно и мистически неприлично», ибо «Христос сиянием своего погибания озарил мир». Писатель у нас испокон веку по данной ему свыше хартии обречён милость к падшим призывать и быть «эхом русского народа». Но «эхом» какого народа могут быть глянцевые птенцы, вылупившиеся из глянцевых яиц Парфёновых, Данилкиных и прочих «хламурщиков»?
Недаром Александр Башлачёв когда-то на один из дней рождения ещё одного ныне крупного гламурного деятеля – Бориса Гребенщикова – принёс тому в кочегарку берёзовое полено. Не бриллианты, заметьте, подарил, не золотой гребень для расчёсывания буддийского козлиного хвостика, завитого косичкой на подбородке, а полено, берёзовое... Значит, уже тогда, в ту, полуголодную, неприкаянную пору гонимости, Башлачёв, вероятно что-то чувствуя и предвидя, напоминал восходящему Гребенщикову – откуда они родом и на какой земле растут эти берёзы. И была в символическом том подарке, как в притче и русской сказке, скрытая метафора, показывающая, что национальную и самобытную культуру России уже тогда низводили до обрубка, до полена, брошенного в топку нарождающейся рок-культуры, поднимавшейся на западных дрожжах и полуграмотных подстрочниках. Чего не принимала и не приняла душа Башлачёва, жившего и навсегда оставшегося во «времени колокольчиков», времени вечного русского языка, фольклора, а не буддийских мантр, на бормотание которых нынешний забронзовевший Гребенщиков мечтает перевести свои песни...
Сейчас и критика появилась гламурная (Л. Данилкин), и поэзия (Д. Воденников), и политика, и жизнь, и смерть. Но это маргинальная линия культуры, своего рода сады де Сада, оранжереи, куда не ступает нога нормального человека. Таких поэтов практически нет в антологии, ибо они не выражают состояние общества, как не выражают его олигархи или топ-модели... Эти кукольные барашки с тафтяными цветочками в кружевах и кудряшках резвятся на искусственных газонах, играя искусственными словами. «Листья травы», или «цветы зла» у них из папье-маше, они никогда не стояли рядом с болью Блока и Гумилёва, Цветаевой и Ахматовой, Розанова и Леонтьева...


«Вставай, вставай, обугленное слово!..»

В столицах шум, гремят витии,
Идёт словесная война,
А там, во глубине России, –
Там вековая тишина…
Н. Некрасов

Собственно вся истинная поэзия, да и все мы сами – из «вековой тишины» и глубины России (о чём напомнила судьба Александра Башлачёва). Можно сказать, что поэтическое русское слово и есть обратная сторона вековой тишины, и мера таланта, мера личности Поэта заключается в том, что же зачерпнул (смог зачерпнуть!) из этой тишины и глубины поэт, что расслышал в себе самом, в своём народе, какую правду, какие эмоции...
Но прежде чем прислушаться к сегодняшней вековой тишине (если она ещё сохранилась в нашем космосе), нужно добавить ещё несколько слов о «столичном шуме», заглушающем, смазывающем картину реальной литературной ситуации. Причём весь этот «шум», происходящий в пределах Садового кольца и практически не имеющий ни малейшего отношения к России, к жизни народа по своей этической и эстетической неадекватности, свидетельствует о глубокой болезни так называемой официальной элиты, публично определяющей (допущенной определять!) культурную политику общества. Из чего можно заключить: проблема совести – вот проблема культуры сегодня. Это и главная идея творчества Достоевского, говорившего о том, что «русский человек без Христа – проходимец».
В литературе, в так называемом постмодернистском течении (почему-то ставшим в государственных средствах массовой информации главным, наряду с густо-попсовой культурой, официозным направлением, своего рода капреализмом или демреализмом) – под видом якобы интеллектуальной игры чаще всего скрывается обыкновенное плебейство – плебейство Хама, открывающего наготу своего отца. «Все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии, – писал Александр Сергеевич Пушкин, – греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов обругана».
Показателен в этом отношении выход циклопического по масштабам энЦИКЛОПедического словаря-справочника современной литературы в двух, почти тысячестраничных томах, изданного С. Чуприниным в 2002-2003 г. Этот широко разрекламированный постмодернистский проект оказался не столь безобиден, как можно себе представить. В действительности мы имеем дело с весьма изощрённым замыслом: согнать под одну обложку пропасть имён, смешать в одну кучу истинное и ничтожное. Чтобы какой-нибудь никому не известный, случайный автор, накропавший два десятка строк для районной газетки, стоял в солидном с виду словаре рядом, скажем, с Варламом Шаламовым или Александром Твардовским, людьми разных, по-своему сложных судеб, но значительных как явление литературы. Размазать, размыть, превратить в прах, в труху Литературу, вбросив смеха мефистофельского ради в общественное сознание легионы пишущих и тем самым сказать: да вас никого нет, все вы на одно лицо, песок в песочных часах, которые с садистским наслаждением переворачивает часовщик-составитель словаря... Тем циничней жалобы самого С. Чупринина на то, что поэты в России – национальное бедствие, что их больше, чем число жителей страны, так как многие ещё и под псевдонимом пишут. И что с ними, «по гамбургскому счёту если рассуждать... как с террористами, – никаких переговоров и поблажек». О каком, простите, «гамбургском счёте» рассуждает Чупринин, набивавший свою энциклопедию авторами, как бочку селёдкой?..
...Но если очистить эфир от постороннего шума, от «словесной войны», и прислушаться к «вековой» тишине, то открывается совершенно неожиданная картина...
Готовя эту антологию, мне в течение двух лет пришлось прочитать более 400 рукописей со всей России, из Канады, США, Израиля, Украины, Белоруссии (отовсюду, где живут русские поэты), и я убеждён, что поэтическая Россия сегодня не просто жива (а значит, жива и страна – Отечество!), но она, несмотря на величайшие трудности, приобрела новое качество. На всю глубину и ширь выстрадала она за эти 15-20 лет (после 80-х годов) особый голос, звук, мысль, достоинство, язык...
Полагаю, что на сегодняшний день русская поэзия – в достойных её образцах – лучшая в мире. В ней предстаёт многоуровневый срез современной России – эстетический, этический, исторический, социальный, культурный, политический, духовный, лексический, семантический... Важно понимать, что каждое из названных качеств уходит своими корнями в народную жизнь, в народное мировидение и мироведение, в народное миропонимание и мировоззрение, чего нет в поэзии Запада. Там уже давно и безнадёжно преобладает механистически усложнённый «текст». Даже не филологический (где всё же «фило» – исходно предполагает «любовь» к языку!), а лингвистический слой, сведённый к конструированию «текста», в котором автор, по Рене Барту, «умер», не оставив в обескровленных ячейках (битах) текста – ни своей души, ни своей памяти, ни своей истории, ни своей судьбы, ни (помилуй, Бог!) национальной самобытности... И потому в них, «как пчёлы в улье опустелом, дурно пахнут мёртвые слова» (Н. Гумилёв).
Современная наша поэзия живёт (продолжает жить!) «светящимся фавором» (С. Есенин) русского слова, русской души, русской культуры. В основе своей – в чём её коренное отличие (всегдашнее, а ныне – особенно!) – это народная поэзия, кровно, духовно связанная с жизнью своего народа. Она словно датчик на самых болевых точках национального тела: на его сердце, мыслях, на его душе... Она передаёт, фиксирует все болезни нашего народа, его потаённые мысли, чаяния, его – нескрываемое – отчаяние и терпение. И потому во многом это поэзия трагическая, передающая всю драму, переживаемую Отечеством. Да, в ней значительное место занимает публицистичность, но это уже не та плакатно-газетная злободневность первых лет катастрофы, а публицистичность с философским, христианским углублением в русскую мысль, в традицию, ведущую начало от поэзии «Слова о полку Игореве», от пушкинских стихов «Клеветникам России» и «Ты руки потирал от наших неудач», от тютчевских полемических стихов, от «Дневника писателя» Достоевского...
Новым явлением современной поэзии стало наконец-то устоявшееся – (без неофитского многословия, комиссарства и экзальтации) – глубинное православие. Здесь уже не поверхностная экзотическая или этнографическая (для аборигенов в резервации) модная тема, но сущностная основа мировоззрения автора, душевная гармония, этика, обретённое Небо. Возвращение православного сознания – кроме художественной полноты даёт поэзии не линейное понимание Истории, понимание её как истории христианской, промыслительной и таинственной...
Было опасение, что из 15-20-летней немоты поэтического безвременья никто не отзовётся (кроме графоманов, которые сами меня находили и брали за рукав, предлагая свои вирши)... Но из переписки, созваниваясь по телефону, я узнавал, что многие поэты выжили, выжили их стихи, явившись в новом качестве, о котором так выразительно сказано у Александра Кувакина:

Вставай, вставай, обугленное слово!
Я песню радости спою тебе.
Угрюмый жар пожара мирового,
Пылавшего в твоей судьбе,

Погас.
И только ветер гонит пули
По русскому бродвею день за днём,
Да истукан в последнем карауле
Охвачен красным, треснувшим огнём.

Вставай, вставай, измученное слово!
Тебя пытали так, что лишь душа
Одна осталась от всего живого,
Да и у той – ни крова, ни гроша.

Но свет горит.
И на осеннем поле
По золотому чёрное легло.
И в этой непреклонной, вечной воле
Всплеск легкого дыханья твоего.

И праздничное налетает чувство,
Что выздоравливаешь ты,
Что пенья русского весёлое искусство
Сорвет печать сердечной немоты.

И как лесов осеннее цветенье
Рисунком нежным в воздухе сквозит,
Так близкий снег – не снег, а вдохновенье.
Когда с землёю небо говорит.
(«Осенняя песня»)

Говорю об Александре Кувакине, потому что его творческая судьба в общем характерна для поэзии нового столетия. Первая книга стихов поэта «Господне ремесло» невольно (или вольно) соотносилась с названием работы Николая Бердяева – «Творчество как оправдание человека». В этом не было дерзновения заменить (подменить) собою Творца, была готовность к послушанию, полученному свыше: «и виждь, и внемли», «исполнись волею Моей». Но мы-то знаем, что все усилия тщетны, если поэт изъясняется «празднословным и лукавым» языком. Тут кроется, быть может, главная и единственная суть отличия поэзии от не поэзии. Знаем мы также и то, что только спускаясь на грешную землю с горних высот, в пределы земной истории, поэт обретает полноту слова, полноту голоса, полноту времени. Ибо небесный смысл можно найти и на земле, а в сиюминутном, земном – обрести вечное. Только из сочетания не сочетаемого возникает тревожный образ мира:

Ни слов. Ни лиц. Ни мыслей. Город спит.
И только он хлопочет на помойке.
Под нос бормочет что-то – говорит
С вещами, жившими до перестройки.

Над ним войною небеса гудят,
Вокруг шумит, шумит трава иная,
Вокруг – его знакомцы мёртво спят.
А он, наивный, ищет, ищет рая.
(«Русское»)

Не могу припомнить более точного и жёсткого портрета нашего времени, чем образ российского бомжа, созданный в восьми строках Александра Кувакина...

В XXI веке замечательно работают наши классики, старейшие русские поэты – Глеб Горбовский, Николай Панченко (недавно ушедший из жизни), Константин Ваншенкин, Егор Исаев, Владимир Костров, Евгений Евтушенко, Новелла Матвеева, Белла Ахмадулина, Лев Смирнов, Андрей Дементьев, Евгений Рейн, Василий Казанцев, Дмитрий Сухарев, Владимир Микушевич, Валентин Сорокин, Юнна Мориц, Игорь Шкляревский, Андрей Вознесенский, Александр Кушнер, Виктор Соснора, Лариса Васильева, Вадим Крейд, Николай Карпов, Виктор Пахомов... Поэты яркой индивидуальности, очень разные по природе таланта, каждый со своей интонацией, со своей темой, но все они как будто объединены сегодня какою-то общей тревогой, чувством общего неблагополучия, не частно-коммунального, личного, но почти всемирного, вселенского масштаба. Тревожный нерв поэзии этого поколения можно передать метафорой «Штормовое предупреждение» из одноименного стихотворения Новеллы Матвеевой:

...Им Кассандра – ничто.
Им посмешищем – Лаокоон;
(В змеях вязнущий, –
вязнет теперь в непристойностях он)...
«Близок день –
и погибнет священная Троя» – был глас.
После вас – хоть потоп, говорите?
А если – ПРИ ВАС?

Эсхатологические переживания новой эпохи, по всем признакам и знамениям столь похожей на последние времена, замечательно переданы в глубоких стихах Льва Смирнова:

Перед Божьим судом закружились теней вереницы,
Призрак к призраку жмётся, раскаявшись в давней вине.
Уведите их в поле, овейте дыханьем криницы,
Дайте детство припомнить и всласть полежать на копне.

Под сверкающим, страшным, висящим на ниточке небом
Успокойте их души, разжать помогите уста.
Отпустите их всех, поскребите по нишам и склепам
И простите заблудших во имя и славу Христа!..

...Так сложились созвездья, и так повернулося дышло.
Это Родине старцы накликали пал и развал.
Было некуда деться – и всё по Писанию вышло:
В мире самый последний себя самым первым назвал.

Наносите цветов по урёмам, оврагам, урманам.
Да воздастся им всем за всемирную нашу беду.
Постелите им степь, занавесьте им окна туманом,
В изголовье поставьте – размером побольше – звезду!
(«Перед Божьим судом»)

Антология стала своего рода перекличкой живых и мёртвых на поэтическом смотре после многолетнего перерыва. Отозвались, и оказалось, что живы и пишут – часто лучше прежнего – в Смоленске Алексей Мишин (увы, и его не стало), Юрий Пашков, Виктор Смирнов, о которых ничего не было слышно. Живы томич Борис Климычев, туляк Виктор Пахомов, орловчанин Виктор Дронников (увы, недавно умер), в Тосне – Николай Рачков, в Минске – Михаил Шелехов...
Открылась сильная поэзия Оренбуржья, где ярко о себе заявляет молодая смена. Заметны поэтические имена Нижнего Новгорода... Занимает достойное место поэзия в Сыктывкаре возле поэтического генералиссимуса русского севера Надежды Мирошниченко. Богат поэтами северный вологодский и архангельский край... Много ярких имён на псковской земле, в Самаре, Волгограде. Замечены и отмечены самобытные стихи Николая Зиновьева из Краснодарского края...
А какая блестящая плеяда женщин работает сегодня в поэзии, среди которых классические во всех отношениях Новелла Матвеева и Юнна Мориц, с их жёсткими, бескомпромиссными сатирическими и философскими стихами, за которые им всё чаще достаётся от либеральной критики. (Так Пушкина когда-то бранили за его открытую позицию в стихах «Клеветникам России». И только П. Я. Чаадаев писал Пушкину: «Я только что прочел Ваши два стихотворения, Друг мой, никогда ещё Вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот, наконец, Вы и национальный поэт. Вы угадали, наконец, своё призвание...») Всегда новая богатыми интонациями, свежим языком Ольга Фокина; Мария Авакумова, которую не зря так любил за её чистый совестливый голос Юрий Кузнецов; мощная, неуёмная Надежда Мирошниченко; глубокая, неторопливая Светлана Кекова; или такое сильное явление в русской поэзии – Светлана Сырнева с её горькими стихами, напоминающими суровый реализм картин Виктора Попкова... Или вот молодая русская Жанна Д’арк, со стихами, взрывными, как коктейль Молотова, – Марина Струкова:

То ли с Запада армады грядут,
То ли с Юга азиатчина крадется,
Обступают, осаждают, пройдут...
Всё пройдёт, одна Россия останется.
И Америка потопа хлебнёт,
И Европа жгучим пеплом подавится,
А нам пламя мятежей, словно мёд.
Всё пройдёт, одна Россия останется...

 

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • жил-был кот
  • ПОЭТА ДАЛЕКО ЗАВОДИТ РЕЧЬ
  • ПОЗАБЫВ О БЕДЕ И НАЖИВЕ
  • Союз творческой интеллигенции Харькова «СТИХия»
  • Онегинская строфа


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Октябрь 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123456
    78910111213
    14151617181920
    21222324252627
    28293031 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    Сегодня, 00:10
    19 октября 1825

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.