СТИХИ

Константы Ильдефонс Гальчинский. Стихи.

Перевод Анатолия Гелескула.

НАДЕНУ ЧЕРНЫЕ БРЮКИ

Надену черные брюки,
кладбищенскую обнову,
и двину в синие дали
прощаться с гулом сосновым.
Оставлю темные слухи
и долгие пересуды,
да в загородной пивнушке
должок за битье посуды.
Когда умру, дорогие,
вдали от вас и полиции,
пошлите, друзья, депешу
Крушевской, панне Фелиции.
Фелиция пишет сонеты
и справится с некрологом:
УВЫ, ГОСПОДА ПОЭТЫ,
ЕЩЕ ОДИН ПРИБРАН БОГОМ.
1924


 ФАТАМОРГАНА


Ну, вот и беды отстали,
сейчас разгоним печаль мы.
В краю серебряной дали
растут зеленые пальмы.
На пальмах спят попугаи,
как звезды, сбитые в стаи,
и пальмы, спать помогая,
баюкать их не устали.
Под пальмой сонные дети
лежат, как черные дыни.
И светит, светит и светит
больное солнце пустыни.
А ночью небо над нею
как шахматные этюды.
И все смутнее, смутнее
бегущие вдаль верблюды.
1929

КОЛЫБЕЛЬНАЯ КОЛЫБЕЛЬКЕ

Петушок сидит над люлькой,
натуральный, не свистулька.
Запевала, задавала,
шпоры остры, перья алы.
Петушок, не квочка.
А под ним — господни силы! —
ручки малы, ножки милы…
птицы… принцы… сны… подарки…
предсказание гадалки…
Дочка.
А над нею в шуме, в гаме
ангелята вверх ногами,
звезды плещут, месяц катит…
Да на все и слов не хватит.
Точка.
1929


МОЛИТВА СЛЕПОГО ЛУНАТИКА

Дарующий запах розам, румянец макам
и дням сияние, — свет, побежденный мраком,
верни глазам моим, вечно в луну влюбленным,
всегда задумчивым и навсегда зеленым.

КОСНЕШЬСЯ ПАЛЬЦЕМ

Коснешься пальцем планеты,
звезду ли тронешь рукою,
звенят они, как монеты, —
призванье твое такое.

Цветник разобьешь веселый,
и в доме из каждой щелки —
лучи, ароматы, пчелы
и солнце на каждой пчелке.

Работаю, вдруг — комета,
какая уж тут работа,
по родинкам до рассвета
учусь я на звездочета,

и сон золотой, медвяный
ложится, как тяжкий слиток,
на губы, на грудь Дианы
и волосы цвета скрипок.
1931

 ПОДВЕНЕЧНАЯ БАЛЛАДА


Отяжелели ноги
от макового настоя,
но вел светляк по дороге —
твое колечко простое.

Полз маковый сон улиткой,
темнил и дурманил амброй,
и вдруг — великан былинный,
лубочный Каракулямбро.

И пару рожек коротких
улитка тянет с опаской
к лицу твоей спящей тетки,
Великой Княжны Кавказской.

Держали подсвечник медный
четыре чугунных негра.
Моллюск ужаснулся, бедный,
и канул в ночные недра.

И ты запропала. — Где ты? —
Осипло горло от зова.
— Да здесь я, здесь я, где светит
браслетик мой бирюзовый.

Свечу задула проворно,
и тетин сон родовитый
остался в Африке черной,
еще никем не открытой.

Наш грум во мраке беззвездном
храпит, привалясь к ограде,
и словно Диккенсом создан,
твоим, как помнится, дядей.

Храпит и сторож усатый
с лицом веселым и пьяным.
Карету выволок в сад я
и впряг шестерку буланых.

Одни мы, словно в двуколке.
Приданого — только четки,
молитвенник да заколки,
украденные у тетки.

Готова наша пролетка,
сейчас запляшут колеса,
а ты все шутишь, что тетка
в постели ждет негритоса.

Вперед по грядкам клубники!
Вдогонку ухают совы.
Но светит, роняя блики,
браслетик твой бирюзовый.
1934


 КРИЗИС В СТРАНЕ ШАРЛАТАНОВ


Солнышко русской сказки
уже пригасило краски,
и пустеет майдан.
Лишь один на подмостках
среди кукол из воска
голосит шарлатан:
"Стойте, сестры и братья,
куклу дам для заклятья,
и бальзам от тоски,
среди прочего скарба
есть и кость Поликарпа
и его волоски.
Эх, собратья скупые,
хоть бы что-то купили,
спозаранку стоим, —

есть напиток халдейский,
зелье силы злодейской,
есть и Крем Пурлимплин!”
Все напрасно, ворчат торговки:
"Знаем, нехристь, и все уловки,
и товары твои!”
Боже, пошли им манны,
чтоб за зиму шарлатаны
не вымерзли, как воробьи.
1935


РОМАНС

Женский голос в березах, русский отзвук романса.
"Ах, какая тоска!”
И береза иная,
и романса не знаю,
но такая тоска!
Вифлеемское небо все мрачней на закате,
а заря далека.
В небо танцем уносит
ветер женские пряди
и тоску мою злую
унесет в облака.
Бей по струнам. И море, и бездомность матроса —
всё в гитарной струне,
красота и утрата, синева, и береза,
и твой голос во сне.
1935


***
Зима уже наступала, но ветер, южный, пахучий,
дышал, как девичьи ленты, над лагерем, талой лужей.
Как ноты, чернели буки за проволокой колючей.
Она из-за буков вышла и тихо сказала: — Слушай.
Я неразлучно с вами и горести ваши знаю.
Останься сильным и нежным, любовь и доблесть нетленны.
Я ваша мольба ночная, и ваша борьба дневная,
и золотистое облако. Я Богоматерь пленных.
Я знаю, как одиноко и как безответны письма,
бессонные знаю ночи и гиблую дней трясину.
И я все горести ваши сбираю, ныне и присно,
сплету венком шелестящим и кину под ноги Сыну.
И он им отыщет имя, склонясь над каждой слезою,
оставив царские знаки, сойдя с небесного трона,
одну наречет рубином, другую же — бирюзою,
а ту, что горчайших горше, — могучей зеленой кроной.
Я знаю, как нестерпимо, и я неразлучно с вами,
я след ваш на снежной хляби и раннее утро в зоне.
И всем, кто молчит и терпит со стиснутыми зубами,
на плечи, как дождь на травы, ложатся мои ладони.
Я ухожу, до встречи. Спешу я к угнанным женам.
Им легкие сны навею о днях, когда все вернется,
о розовых распашонках, о городе несожженном.
И зацвету калиной над теми, кто не проснется.
1944, лагерь Альтенграбов

ВО СНЕ
Снишься первой моей любовью,
и во сне у тебя я первый,
о стихах говорим с тобою,
птицах вольных и псинах верных.

И такие во сне поляны
и затишья так несказанны,
и любовь там зеленокудра.

А порой ты мудрей пустыни,
как египетские богини.
Ты как ночь, а я твое утро.
1946


 ЕСЛИ РАЗЛЮБИШЬ ОДНАЖДЫ


Если разлюбишь однажды, не говори мне об этом.
Бог поступает иначе — из запредельности синей
мор насылая и голод, с нами прощается светом,
зная прекрасно, что станет оазис пустыней.
1946


 НОВОГОДНЯЯ ОТКРЫТКА В МЕСТЕЧКИ И СЕЛА


Пускай голословят трутни,
а я, родные,
я знаю и ваши будни,
и выходные.
Вечерняя скука сморит
дневную склоку,
и новое утро взмоет,
да что в нем проку.
На улицу — дождь ли, солнце —
глядеть тоскливо:
единственный свет в оконце —
"ВИНО И ПИВО”.
А здесь, на столичных стогнах,
светло, как в церкви,
и звуки Шопена в окнах,
и сплошь концерты,
кругом фонари и урны —
не ваша слякоть,
и все до того культурны,
что впору плакать.
А ваши окна забиты.
Тоска? Да бросьте!
Немного наладим быт мы —
и вырвем гвозди.
Культура — не свет небесный,
а стол со свечкой,
привычной и повсеместной,
зато сердечной.
И пусть огонек неярок,
а жить светлее.
Прощаюсь и вместо марок
я сердце клею.
1947

РЕБЕНОК

Апрельское солнце такое, что глянуть больно,
и пахнет настоем мяты и медуницы.
На загородном балконе всего довольно,
в избытке цветы и птицы.

Скользнул по балкону свет, как огонь без дыма,
и желтой метлой все запахи взвеял разом.
И кто-то, как тень, нахохлился нелюдимо
совенком зеленоглазым.

Девчурка. Кусочек жизни, который девчуркой прожит,
слова не опишут. Сейчас-то она иная,
тиха и спокойна. Вот только смеяться не может
и часто кричит ночами, недавнее вспоминая.

Еврейский ребенок. Кузнечик, укрытый где-то,
в затерянной щелке, где не было места маме,
и старая бабушка тоже попала в гетто
и канула в ночь и пламя.

Сейчас по-другому, правда, сейчас хорошо малышке?
Цветы по-прежнему пахнут. Но как нам избыть печали?
О проволоке колючей я знаю не понаслышке
и тоже кричу ночами.
1948

ВАРИАЦИИ НА ЖИТЕЙСКИЕ ТЕМЫ

Чтобы жаль было с ней расстаться,
жизнь должна быть как лента в танце,
с позолотой,
чтоб заботы, дела, печали
родниковой водой журчали,
не болотной,
чтоб не только по именинам
то колечко жене с рубином,
то браслетик,
чтоб Венера светила в поле,
чтобы к хлебу — щепотка соли
и букетик,
чтобы ночь была лунной-лунной
и сова проплывала шхуной
темнокрыло,
чтобы утро с его трудами
загоралось в оконной раме
и бодрило,
чтобы звезды на ясном небе,
дрозд на жердочке и "Онегин”
под рукою,
чтоб подсвечник стоял удобно
и дымился табак, подобно
пеплу Трои,
чтобы мирно цвели герани,
чтобы слышались, как в органе,
вздохи ветра
и звучал бы в нем vox humana
Иоганна Себастиана
до рассвета,
чтоб и кот, и сверчок, и псинка,
и чтоб был полуштоф с перчинкой,
а рождественский гусь с начинкой,
и вообще чтоб не только шкварки
или студни,
а на праздник — сонет Петрарки,
да и в будни.
1951
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.