Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

Два эссе о Юрии Левитанском Публицистика |
«Будет апрель! Вы уверены... Да я уверен...»


Юрий ЛевитанскийИз книги судеб. Левитанский Юрий Давыдович (иногда пишется «Давидович») родился 22 января 1922 года на Украине, в городе Козелец (Черниговская область). Первые годы жизни прошли в Киеве, потом Левитанские переехали в Сталино (Донецк).
В 1938-м, окончив школу, Левитанский отравляется в Москву и поступает в Институт философии, литературы и истории (ИФЛИ), но с началом войны уходит добровольцем на фронт. Левитанский прошёл путь от рядового до лейтенанта, был награждён орденами Красной Звезды и Отечественной войны, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За взятие Будапешта», «За победу над Германией», «За победу над Японией», двумя медалями Монголии.
В 1947-м. в Иркутске Левитанский демобилизуется – и уже в следующем году выходит его первый поэтический сборник «Солдатская дорога». Позже Юрий Давыдович публикует ещё несколько сборников, и, наконец, вышедшая в 1963 году книга «Земное небо» приносит автору известность. Левитанский переезжает в Москву, работает поэтом и переводчиком.
В 1995 году Юрий Давыдович был удостоен Государственной премии Российской Федерации.
Умер в Москве, 25 января 1996 года.
«…И ни о чём не надо беспокоиться»
Когда Левитанского хоронили, несмотря на завывающую метель, на лютый мороз, на скорбные лица и речи, этому траурному действу не хватало, как мне казалось, какой-то всамделишности, какой-то последней, окончательной правды. Вроде всё – как положено. Ну, умер. Ну, хоронят. А в мозгу что-то сверлило, что-то мешало воспринимать происходящее всерьез. И меж кладбищенских деревьев ужами сквозили две мандельштамовские строки:

Неужели я настоящий,
И действительно смерть придёт?

Он, конечно, был настоящим. Но в свои 74 года не был настоящим стариком. А иногда казалось, что и просто взрослым человеком не был. Этакий мудрый мальчик, познавший неведомое другим, усвоивший какие-то правила, но часто абсолютно беспомощный в элементарных житейских проблемах, с которыми запросто справляется школьник. У него был только один опыт – духовный. Всё остальное он, кажется, забывал, включая войну:

Ну, что с того, что я там был.
Я был давно. Я всё забыл.

Или хотел забыть. Но ощущение, что ему всё время хочется к кому-нибудь прислониться, чтобы в этой странной для него и даже подчас пугающей обыденности найти поддержку и опору, – не покидало. И потому в числе немногих его строк, внешне на него похожих, эти:

Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле...
Да, в тех годах
преобладает вера,
да, слепая,
но как приятно вспомнить, засыпая,
что держится земля на трёх китах,
и просыпаясь –
да, на трёх китах
надежно и устойчиво покоится,
и ни о чём не надо беспокоиться...

Поэтому и казалось, что вся эта похоронная процессия на Ваганькове, все слова, все скорбные взгляды – всё это не совсем настоящее, а может быть, и придуманное его же неуёмной фантазией.
Так бывает, когда хоронят детей.

* * *

Он и впрямь был ребёнком. Иногда смешным, иногда капризным, часто жалующимся на всё на свете. Канючил, бывало, совсем, как маленький. В ноябре 1995-го мы дней десять жили в Бат-Яме, на берегу моря. Отправляемся гулять.
Левитанский бредет и всё время оглядывается по сторонам. Потом начинает канючить:
– Вам хорошо, вы молодой.
– Ну и что?
– А то, что кругом девушки красивые.
Приходим на берег, сажаю его в кафе у самой воды, покупаю чаю, соку, а сам, естественно, прыгаю в море. Возвращаюсь – на лице его почти смертельная обида:
– Вам хорошо, вы молодой, вы купаетесь в море. А мне уже не разрешают.
Чертыхаюсь про себя и даю зарок в его присутствии не плавать и не глазеть по сторонам. Ближе к обеду приезжает машина, и нас увозят на совместное интервью домой к симпатичной журналистке Полине. Сидим, весело отвечаем на вопросы, пикируемся, как всегда. Всё замечательно. Но стоило интервьюерше на пару минут выйти, как началось:
– Им хорошо, – завёл свою пластинку Левитанский, – они все обедают, а мы останемся голодными. Вы знаете, который час? Вот то-то же. Все обедают, а мы только разговариваем.
Когда журналистка вернулась, я улучил момент сообщить, что своим творческим кредо считаю непреложное убеждение в том, что поэта все должны кормить, поскольку он один мучается за всё человечество. Интервьюерша тут же нас покинула, а минут через десять стол уже был накрыт. Довольный Левитанский, уминая пельмени, заговорщицки подмигивал и, похоже, теперь готов был продолжать беседу до бесконечности. А через неделю после нашего отъезда в газете появились наши солнечные физиономии и обширное интервью под довольно неожиданным заголовком «Поэта должны кормить...»
Кажется, Левитанский его не успел прочесть, потому что через пару месяцев умер. В январе.

* * *

Январь к нам является в прямом соответствии с русской пословицей: «Не было ни гроша – да вдруг алтын». Унылая ноябрьская хандра и почти английский декабрьский сплин вдруг сменяются целой россыпью праздников – тут тебе и Новый год, и Сочельник с Рождеством, и старый Новый год, и просто-напросто школьные каникулы, которым и вовсе все праздники не чета. И весь этот январский калейдоскоп у нас уже совершенно немыслим не только без елочных базаров и снежных заносов с последующим отключением отопления, но и, к примеру, без известного рязановского фильма: какой канал не включи – везде сначала в бане парятся, потом водку пьют, потом бесчувственного мужика в Питер засылают на верную, можно сказать, любовь со всеми вытекающими последствиями.
Левитанский просто не мог не вписаться в этот январский калейдоскоп. Как же! Ведь и родился в январе. А для каждого дитяти месяц его рождения – всегда праздник. Поэтому в русской жизни появилось несколько поэтических строк, также неизменно сопутствующих нашему Новому году. Тихо так, подспудно, почти незаметно они живут почти в каждом из нас последние лет тридцать. Без них и Новый год какой-то пресный, и январь теряет половину своей прелести.

Что происходит на свете? – А просто зима.
Просто зима, полагаете вы? – Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.


И далее – вплоть до «и – раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три» – всё вроде бы очень просто. Тем не менее, ставшее песней стихотворение «Диалог у новогодней ёлки» по-своему уникально. Своеобразное послание, откровение, чуть не евангелие от Юрия Левитанского («этот, с картинками вьюги, старинный букварь») – от декабрьской погибели до карнавала надежд и непременного воскрешения души. И всё это – не сходя с места, у новогодней ёлки. Как это часто случается с истинными художниками, именно неисправимый (особенно в последние годы) пессимист Левитанский сумел внушить хотя бы краткий новогодний оптимизм уже нескольким поколениям. Ибо заповеди его елочной проповеди просты и понятны:
а) «сколько вьюге не кружить, недолговечны её кабала и опала»;
б) «следует жить»;
в) «следует шить... сарафаны и лёгкие платья из ситца».
Особенно сегодня подкупает, что он заставляет танцевать карнавальные маски («и карнавальные маски – по кругу, по кругу!») Для него это отдельная, сёрьезная тема.
В последние годы жизни Левитанский не уставал удивляться, негодовать, мучиться вопиющим несоответствием между реальным значением многих и многих людей с одной стороны и их масками (как теперь говорят, «имиджем») – с другой. В этом смысле изменилось всё, даже известная пословица – потому что по одёжке стали не просто встречать, но и провожать. Отдельные собратья по перу выстроили целые теории, в которых выработка образа (имиджа, маски) – первое и главное условие существования любого уважающего себя в обществе пиита, после чего, конечно, ум и талант уже не имеют практически никакого значения. В итоге мы получили вместо хоровода лиц – хоровод масок. Отнюдь не карнавальных. Теперь считать и просчитывать стало модным не только деньги, хотя их – в первую очередь. Теперь просчитывается всё: харизмы, политические пристрастия, любовь, причёски. Всё это началось, конечно, не сегодня.
Известно, что ещё в семидесятые годы один модный поэт приглашал к себе на дачу иностранных журналистов, а, завидев в заборную щель, что они уже приближаются, быстро скидывал с себя тулупчик, хватал топор и, голый по пояс, принимался рубить дрова. Потом иностранная пресса заполнялась образом истинного русского поэта, настоящего медведя и дикаря, который нагишом на снегу дрова рубит и при этом ещё стихи пишет.
Повторяю, что всё это началось не сегодня. И даже не у нас. Но именно в наши дни и именно у нас приобрело такой размах, что тянет уже на диагноз. Если знаменитая западно-американская улыбка – не улыбка, а маска, то у нас теперь всё маска, всё образ. Вместо коммуниста – имидж коммуниста, вместо демократа – имидж демократа, вместо поэта – образ поэта, а вместо страны все последние годы у нас была маска страны, фантом страны, а то и просто – оскал.
У Левитанского же – всё живое, всё всерьез. И ёлки, и Новый год, и карнавалы. Всё говорит о жизни, всё тянется к её продолжению, к лучшему продолжению. На примере его стихов очень легко понять, что мы потеряли и что продолжаем терять ежеминутно – непосредственность, одухотворённость, живые человеческие отношения, живое восприятие действительности, а, следовательно, самое жизнь. И даже смерть. Потому что мёртвое даже умереть не может.
Зато живое – не умирает вовсе.
Левитанский сумел вписаться в нашу общую ёлку жизни не то чтобы Дедом Морозом, не то чтобы звездою на ёлочной макушке, но её тонким стеклянным шаром, фонариком, матовым долгоиграющим диском, чуть припрятанным, как за облаками, за клочьями снежной ваты.

Был воздух морозный упруг.
Тянуло предутренним холодом.
Луна восходила над городом,
как долгоиграющий круг.

Так и он восходит каждый Новый год – спокойно, ненавязчиво, «матово», чтобы в очередной раз спросить: «Что происходит на свете?»
Так вот, Юрий Левитанский был совершенно не похож на свои стихи. Глядя на него, трудно было поверить, что перед тобой автор «Кинематографа», «Дня такого-то», «Прогулок с Фаустом», поэт, обладающий таким мощным и длинным дыханием, какого, кажется, не бывает вовсе. Перед русской поэзией ХХ века у Левитанского есть две бесспорные заслуги: во-первых, он реанимировал глагол, а во-вторых, доказал, что строка может длиться целую вечность, не теряя при этом своей естественности, органичности.
После Пушкина никто, кажется, так не любил глаголы, никто их так изысканно не рифмовал, не перекатывал по строке, как волна перекатывает гальку – шурша и звеня. А рифмовал их настолько виртуозно, что складывалось впечатление, будто до него эти глаголы никто и нигде не употреблял. И ещё в этом был прямой вызов тем, кто пытается и для поэзии устанавливать какие-то каноны и правила, в частности, тем окололитературным снобам, которые почему-то вдруг решили, что глагольная рифма – дурной тон. А традицию понимают, как нечто предписанное, связывая её в основном с формой, забывая, что главное-то - в степени таланта, в образе дыхания.

Но право же, не в этом суть,
и спорить о свободе метра –
как спорить о свободе ветра,
решая, как он должен дуть.

* * *

Незадолго до его смерти мы столкнулись у выхода из метро «Бабушкинская», где он жил в последние годы (а мне посчастливилось быть ему почти что соседом). И я в очередной раз подивился несоответствию его внешнего облика и внутреннего мира. Кажется, он возвращался с занятий в Литературном институте, где вёл семинар. Возвращался тяжело, обессиленно, отдыхал чуть не на каждой ступеньке. У него была одышка. Именно у него – у поэта, обладавшего, казалось, нескончаемым запасом воздуха, таким длинным дыханием, что короткие строки ему были совершенно не в пору. И он из них вырвался, выломался, как выламываются из застенка. И тем окончательно соединил для себя два понятия – жить и писать. Они стали неразрывны. Писать – и означало жить, медленно нащупывая каждой строчкой дальнейшее передвижение.

И почти незаметное, медленное продвиженье,
передвиженье, медленное, на семь слогов,
на семь музыкальных знаков, передвиженье,
на семь изначальных звуков, на семь шагов,
и восхожденье, медленное восхожденье,
передвиженье к невидимой той гряде,
где почти не имеет значенья до или после,
и совсем не имеет значенья, когда и где…

Конечно, Левитанского постоянно пытались втиснуть в какие-нибудь рамки. Для начала – в плеяду поэтов-фронтовиков. Да, он был на войне, он лежал на подмосковном снегу сорок первого года вторым номером пулеметного расчёта рядом со своим другом поэтом Семёном Гудзенко. Да, он дошёл фронтовыми дорогами до Будапешта. Но на том его общность с фронтовой плеядой и закончилась. Ведь Левитанский – поздний поэт. По-настоящему, как поэт, он родился только в «Кинематографе» – в 1970 году, уже сорокавосьмилетним. А в 54 года книгой «День такой-то» это рождение узаконил окончательно. И если и писал о войне, то совершенно с другой высоты – с высоты более позднего духовного опыта.
Отдельные, наиболее «продвинутые» ценители, пытались сделать из него чуть ли не поэта-песенника, хотя песен он не писал никогда. А то, что его стихи поют, доказывает только одно: ритм его поэзии совпал с ритмом его времени. Поэтому не петь стихи Левитанского оказалось просто невозможно.
Уже после смерти его попытались втиснуть в какой-то строй, поставить по ранжиру, по росту в некую шеренгу поэтов, чтобы, не дай Бог, не высунулся, не занял места, которого ему критики не отводили. Воспользовавшись тем, что умер он прямо в каком-то собрании, протестовавшем против чеченской кампании, объявили его чуть не пламенным трибуном и жертвой этой самой войны.
А на самом деле он был просто поэт. Не поэт-фронтовик, не поэт-трибун. Просто поэт, каких мало. И этого вполне достаточно. Выше звания не бывает. И никакая он не жертва войны – ни той, на которой сам воевал, ни этой, которую наблюдал по телевизору. Если уж жертва, то не войны, а мира, который так ничего и не понял ни в его поэзии, ни в его жизни. Но, к счастью, поэты жертвами не бывают.
Они бывают жертвующими.
Ефим Бершин

«45»: справка об авторе эссе
Ефим Бершин – поэт, прозаик, публицист. Родился в Тирасполе в 1951 году. Живёт в Москве. Автор трёх книг стихов («Снег над Печорой», «Острова», «Осколок»), двух романов («Маски духа», «Ассистент клоуна») и документальной повести о войне в Приднестровье «Дикое поле».
Произведения Бершина печатались в «Литературной газете», журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Континент», «Стрелец», «Юность», антологии русской поэзии «Строфы века» и других изданиях. Многие стихи переведены на иностранные языки и выходили в различных странах за рубежом. Ефим Бершин работал в «Литературной газете», вёл поэтическую страницу в газете «Советский цирк», где впервые были опубликованы многие «неофициальные» поэты.
В настоящее время готовятся к выходу две новые книги – «Миллениум» (стихи) и «Метафора бытия» (стихи и эссе о поэтах). В состав «Метафоры небытия», которая готовится к выходу в издательстве «Деком» входит и это эссе о Юрии Левитанском.
Ефим Бершин


«Хорошо бы узнать: помнят ли стихи…»

«Что происходит на свете?»

Самое первое воспоминание: с потрескивающего чёрно-белого экрана неслись неспешные слова:

Я медленно учился жить.
Ученье трудно мне давалось.
К тому же часто удавалось
урок на после отложить.

Невысокий человек читает стихи. Кабинет, на столе – стопки книг... Запомнилась эта неспешность, эта певучесть, эта спокойная мудрость – и грустная, как падающий кленовый лист, фамилия: Левитанский.
Хотя, нет. Сначала были песни: фильм «Москва слезам не верит», пикник в роще, затеянный предприимчивым Гошей. А за кадром – прозрачный кружащийся вальс и хрустальный голос Татьяны Никитиной спрашивает: Что происходит на свете? Так многие, сами того не зная, впервые знакомились с поэзией Юрия Левитанского.

«Я неопознанный солдат»

Всего и надо, что вглядеться, – боже мой,
всего и дела, что внимательно вглядеться, –
и не уйдёшь, и никуда уже не деться
от этих глаз, от их внезапной глубины.

О Юрии Давыдовиче многие его современники услышали в 1963-м. И мало кто знает, что к тому времени поэт публиковался уже без малого три десятилетия: в середине 30-х годов в донбасских газетах впервые появились стихи семиклассника Юры Левитанского. И вот в 1938-м мальчик-выпускник из Украины приезжает в Москву и поступает в один из лучших литературных институтов. Его родной ИФЛИ подарил русской литературе Давида Самойлова, Александра Твардовского, Семёна Гудзенко… Но вот только доучиться студент Юрий Левитанский не успел: летом, когда он сдавал экзамены за третий курс, началась война. Вообще-то, Левитанскому фронт не грозил: студенты освобождались от воинской повинности. Но Юрий Давыдович, как и многие его сокурсники, в июле 1941-го ушёл на войну добровольцем, не представляя, что покидает Москву на много-много лет:
Я был самым младшим, у меня даже кличка была Малец. Мы уходили воевать, строем пели антифашистские песни, уверенные, что немецкий рабочий класс, как нас учили, протянет братскую руку и осенью мы с победой вернёмся домой. Подумаешь, делов-то! Войну мы начали в 1941-м, под Москвой. Сейчас при одной мысли о том, чтобы лечь на снег, становится страшно, но тогда мы лежали в снегах рядом с Семёном Гудзенко: два номера пулеметного расчёта.1
Два номера, впаянные в лёд. Напарник Семён Гудзенко умер от ран в 1953-м, через 12 лет после тех снегов, но от него остались леденящие, яростные строки:

Будь проклят сорок первый год,
и вмёрзшая в снега пехота.

Те, кто слышали, как читал это стихотворение Владимир Высоцкий, могут понять тот – до дрожи в душе и мурашек по спине – ужас, кроющийся за такими простыми словами Юрия Давыдовича: мы лежали в снегах.
А сам Левитанский написал ещё более известное:

Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолёт.
Я лёд кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лёд –
я в нём, как мушка в янтаре.

Победу Юрий Давыдович встретил в Чехословакии, но на этом война для него не закончилась: летом 1945 года лейтенанта Левитанского перебросили воевать в Маньчжурию. Мне ещё предстояла та небольшая, та негромкая война с японцами, с Квантунской их армией в Маньчжурии, форсирование хребтов Большого Хингана, – скажет он позже. Однако через несколько месяцев Юрия Давыдовича переводят в Иркутск, где в 1947-м ему, наконец, удаётся демобилизоваться.
Но в то время, пока солдат Юрий Левитанский освобождал от фашистов Россию, Украину, Бессарабию, Румынию, Венгрию, Чехословакию, литератор Левитанский не прекращал работы. Начав корреспондентом дивизионной газеты, с 1942-го он печатается в газете 53-й армии, а с 1943-го – в центральных периодических изданиях («Смена», «Знамя», «Огонек» и других). И, наконец, после демобилизации выходит первый поэтический сборник Левитанского, «Солдатская дорога» (1948).
Но Юрий Давыдович не остался в рамках типичного «поэта-фронтовика», с годами всё более отделяясь от войны – и этой, и многих других:
Я давно всё зачеркнул. Войну и эту тему для себя лично. Я люблю Европу, Вену, Прагу... Когда в Прагу вошли в 1968-м советские танки, я просто плакал...
Закрыв «военную страничку», Юрий Давыдович становится заведующим литературной частью иркутского Театра музыкальной комедии. В Иркутске выйдут ещё три сборника Левитанского, а с 1952-го издавать книги поэта начинают и в Москве. Потом был успех сборника «Земное небо», переезд в Москву, новые сборники стихов, переводы, дети, нежданная любовь. Но всё то, чем поэт хотел поделиться, написано в его стихах.

«Музыка моя, слова»

Музыка моя, слова,
их склоненье, их спряженье,
их внезапное сближенье,
тайный код, обнаруженье
их единства и родства

Наверное, этим и подкупает поэзия Юрия Давыдовича: музыкой. Хотя – глупости! О каком подкупе может идти речь, когда поток ритмов, рифм, аллитераций просто подхватывает тебя нежданно-негаданно, увлекает, затягивает и не отпускает:

На волнах одного только ритма
Плавно качаюсь.
Как легко и свободно
Катит меня теченье.

Стихи Левитанского «разобрали» на песни: они звучат с пластинок Никитиных, Берковского, и многих других. Да Юрий Давыдович и сам пел свою «Кепочку», хотя к песенной славе относился слегка скептически: Мне это приятно – не более того. Это более лёгкий, что ли, способ, понимаете? Для поэта, всё-таки, немножко обидный. Хорошо бы узнать: помнят ли стихи, а песню – каждый запомнит.

Помнят. Потому, что в поэзии Левитанского вместе с музыкой живёт созвучная с нею мудрость. Мудрость, не вгоняемая в рамки чьих-то канонов, тем и ярлыков.
Один журналист, придя к нему брать интервью, попросил: давайте обозначим круг тем, главных идей вашего творчества. Левитанский печально вздохнул:
– Дорогой мой, у поэзии и у любви круга нет...
В кругу было не удержать: не только в кругу тем, но и в кругу слова. Стихи вырывались в песни, а сам поэт – в живопись, в работы по дереву. И работы выходили такие же яркие и непредсказуемые, как стихи.

….И руки мои потянулись к бумаге и краскам,
Как руки голодного тянутся к чёрствому хлебу.

«Долой Рафаэля! Да здравствует заяц!»

У Юрия Давыдовича было отличное чувство юмора. Как-то в интервью, говоря о лозунговой уже фразе Евгения Евтушенко «поэт в России – больше чем поэт», Левитанский сказал: Евтушенко, начертав сакраментальную фразу, едва ли осознавал, что в российской психологии, привычке, традиции принято всё измерять преувеличенными масштабами. Я даже как-то предложил игру – вместо слова «поэт» в этой фразе подставлять любое другое: «обед в России – больше, чем обед» (дуэт, совет – можно играть до бесконечности)...

И, подстрекаемая этим по-мальчишески бесшабашным чувством юмора, у поэта из-под пера – не вышла – вышмыгнула книга, в известной степени для него самого неожиданная. Написал Юрий Левитанский несколько пародий на своих коллег, исключительно для внутреннего употребления и издавать их не собирался. Но эти же самые коллеги, как сговорившись, настояли на том, чтобы пародии были обнародованы. Не может не вспомнить сегодня автор, – писал Левитанский, – и дружеских тех вечеров и застолий, где так часто к нему обращалось мягко требовательное приказанье Светлова прочитать, как он называл это, «злобный пасквиль против меня». Так в 1978-м увидел свет «Сюжет с вариантами». Сюжет –трагические события из известной детской считалочки «Вышел зайчик погулять». Варианты – дружеские пародии Левитанского на голоса его друзей, современных поэтов:

Фиеста феерий!
Фатальная зависть!
Долой Рафаэля!
Да здравствует заяц!
(из поэмы Андрея Вознесенского «Треугольные уши»)

Но вместе с таким откровенным хулиганством Юрий Давыдович написал и много серьёзных стихов-посвящений братьям по плоти и по крови свободного российского стиха. Тему белого стиха и прозы он обсуждает с автором «Маленьких трагедий», есть у него и разговор со старшим другом Арсением Тарковским, и со многими другими… Но, наверное, самое саднящее и яркое написал он Чехову, которого очень любил:

Я тоже уеду туда,
к тем розам,
к березе и к вербе.
Ich sterbe,
ich sterbe,
ichsterbe –
и это уже навсегда.

«Дон Жуан идёт в монахи»

И мы уходим в переводы,
идём в киргизы и казахи,
как под песок уходят воды,
как Дон Жуан идёт в монахи.

В сборнике «Когда-нибудь после меня», первой посмертной книге Левитанского, есть раздел «Близкие ритмы». Это – переводы с португальского, немецкого, чешского и многих других языков. Юрий Давыдович немало переводил, работая с подстрочника: переводы были нужны, поскольку с собственной поэзии прокормиться было трудно:

И вот певец недоедает.
Не ест жиры и углеводы.
Потом ему надоедает,
и он уходит в переводы.

И вот что поразительно: работая с подстрочниками, с незнакомыми языками, отрабатывая «подёнку», Юрий Давыдович делал удивительные переводы. Редакторы знали, что <> хорошие (в оригинале) стихи в переводе Левитанского станут очень хорошими.9 И спустя годы мы с удовольствием читаем строки, некогда венгерские, а теперь – «Левитанские»:

Ах поросёнок бедный мой,
тебя мы слопали зимой...

«И всё-таки, мне повезло»

Мне дружбу дарили друзья,
и женщины нежно любили.
Меня на войне не убили,
мне даже и тут повезло.

Но война догнала поэта. Человек, видевший кровь и смерть, не мог спокойно смотреть на чеченскую трагедию. Получая Государственную премию России в 1995-м, Юрий Давыдович, вместо того, чтобы растрогано благодарить власть имущих, сказал присутствующим здесь же Президенту и руководству:
Мысль о том, что опять людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, – эта мысль для меня воистину невыносима. За моими плечами четыре года той большой войны, и ещё маленькая война с японцами, и ещё многое другое — думаю, что я имею право сказать об этом.11
Прошло несколько месяцев. Спустя три дня после своего 74-летия Юрий Давыдович выступал против войны в Чечне на «круглом столе» интеллигенции в мэрии Москвы. И сердце не выдержало. 25 января 1996 года Юрия Давыдовича Левитанского не стало.
Хоронили Юрия Давыдовича 28 января… В тот самый день, когда в Нью-Йорке остановилось сердце ещё одного Поэта.
К плакавшей по ночам вдове пришла соседка: я слышу, как ты плачешь, я хочу тебе сказать, у нас в деревне говорили, что за такой смертью в очереди настоишься, не плачь, смерть, как у него, лучше не бывает.

Я видел вселенское зло.
Я всякого видел немало.
И гнуло меня, и ломало,
И ВСЁ-ТАКИ МНЕ ПОВЕЗЛО.

Наталья Крофтс


http://45parallel.net/yuriy_levitanskiy/
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • Что происходит на свете? ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ – 90
  • «Будет апрель! Вы уверены... Да я уверен...»
  • ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ: «ЖИЗНЬ МОЯ, КИНЕМАТОГРАФ, ЧЕРНО-БЕЛОЕ КИНО»
  • Отечества поэт, Отечества солдат
  • Диалог у новогодней ёлки


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Ноябрь 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    Вчера, 00:08
    Стихи

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.