Джан, джан, джан

Виктория Райхер

Джан, джан, джан

- «Россия, Россия, Россия» – это какая-то шизофрения!

- «Россия, Россия, Россия» – какой-то наследственный бред!

- Ведь сказано было, едрена мать:

«Умом Россию не понять,

В Россию можно только верить.»

Или нет.

Джан, джан, джан,

Чок, чок, чок!

Не пойдем в баклажан -

Пойдем в кабачок!

Юлий Ким, «Московские кухни»

* * *

В восьмидесятые годы был популярен анекдот: «Из Энциклопедии двадцать первого века: Брежнев – мелкий политический деятель эпохи Жванецкого». В наши дни этот анекдот неожиданно оказался правдой. И самое смешное в нем даже не то, что из тех, кто вырос после восьмидесятых, немногие в принципе поймут, что это шутка. Самое смешное, что сейчас вообще мало кто знает, кто такой Брежнев. Кто его застал – те, конечно, да. А для остальных он уже даже не «мелкий политический деятель эпохи Жванецкого», он просто безымянный силуэт среди череды других таких же. Да что там Брежнев – сейчас и про то, кто такой Ленин, знают далеко не все.

Современная молодежь не поймет нюансов спектакля Кима «Московские кухни» («джан, джан, джан, ждал вчера Софи Лорен – пришел Чойболсан», вы что, смеетесь?), не оценит «Представления» Бродского, не досмотрит до конца «Холодного лета пятьдесят третьего года». Она уже не там.

С одной стороны – это, безусловно, хорошо. И вызывает совершенно детское злорадство: оказывается, забыть Герострата все-таки возможно, хотя в процессе часто кажется, что нет. Но возникает проблема: забывая Герострата, мы забываем и тех, кто отстраивал храм. Вынося за скобки тяжесть советского периода, игнорируем те процессы, которые привели к его падению. А они необходимы общественному сознанию в качестве способа взаимодействия с полученной в тот период травмой.

Ни одна жизнь не обходится без травм. Кому-то везёт, и его сложности исчерпываются переездом в соседний город и сменой работы в тридцать лет, кого-то с детства окружают смерти близких и тяжелые болезни, иных травят в классе или бьют во дворе, кого-то не любит семья. Пережитые травмы могут быть забыты, вычеркнуты, стерты – или, наоборот, культивироваться и вспоминаться долгие годы. Но объединяет их одно: все они, единожды случившись, не исчезают никуда. Человек может не помнить собственных страданий (или старательно о них не вспоминать), он может даже искренне не понимать, о чем вы с ним говорите. Но то, что с нами случилось, «записано» в подсознании. И продолжает оттуда влиять на нашу жизнь: поддерживать неосознанные страхи, снижать самооценку, нагнетать внутреннее напряжение, ограждать от действий, кажущихся опасными в рамках пережитого. Чем тяжелее и масштабнее была непроработанная травма, тем сильнее и неодолимее ее влияние на психику. Подкрепляемое еще и тем, что никто уже не помнит, откуда оно взялось – а значит, даже не представляет, каким образом можно с ним бороться.

Если подобный негативный опыт впоследствии правильно прорабатывается – обдумывается, анализируется и интегрируется достаточно взрослой к тому моменту психикой – травма перестает тормозить психическое развитие и начинает, наоборот, служить его продвижению. Человек, переживший насилие и справившийся с пережитым, в результате не только становится более устойчивым, но и гораздо лучше других представляет, что такое насилие и как ему противостоять. Убить дракона можно только после того, как ты узнал, кто же такой дракон. И что конкретно чувствуют его жертвы. Без этого знания ты так до конца и не поймешь, чем же он так опасен на самом деле.

Это не означает, конечно, что лучше пережить насилие, нежели его не переживать. Но постфактум-вопрос не в том, хорошо или плохо, что травма произошла – вопрос в том, что случилось дальше.

Психика общества сходна с психикой отдельного человека. Только процессы в ней идут куда неспешней, а травмы и их влияние гораздо масштабней. Войны, революции, репрессии – подобно травмам в отдельной жизни, они формируют общественное подсознание, которое, в свою очередь, влияет на характер и поведение общества.

Чтобы пережить особо тяжелые травмы, человек идет на психотерапию – где выговаривает травму, по кусочкам вытягивает из подсознания, рассматривает со всех сторон и прорабатывает в процессе. Обществу психотерапевтом «работает» культура. Книги и фильмы на горячую тему озвучивают травму, дают ей выйти из шкафа и обрести масштаб. Но для того, чтобы подобная терапия сработала, на ней необходимо поставить общественный акцент. Травма должна быть определена как всеобщая, и необходимость ее преодоления должна стать общественным, а не личным, делом.

Когда, в конце восьмидесятых, на тогда еще советских граждан хлынуло море информации, как же на самом деле страна прожила двадцатый век, это было очень многообещающее начало. Количество эмоций и впечатлений зашкаливало, казалось – то, что все эти сценарии и тексты пишутся и ставятся, само по себе является гарантией счастливого будущего. (Одна из примет первого этапа проработки травмы – возникающее у пациента ощущение, что просто рассказать, наконец, обо всем, и означает – излечиться).

Продолжением в индивидуальной работе служит анализ ситуации, обдумывание ее в разных ракурсах, принятие случившегося и определение того, каким образом оно может помочь психике стать сильней, а не слабей. Все это – постепенно и небыстро, отходя от темы и снова возвращаясь к ней. Похоже выглядит и «культуротерапия» – десятки лет художественного и публицистического анализа, постепенно меняющиеся по стилю книги и фильмы, постепенный уход темы из центра общественного сознания на периферию, с периодическим возвращением в центр. Проработанная травма тихо уйдет сама собой, и только этим с нее будет снят общественный акцент.

Но российский «пациент» восьмидесятых плавно перешел из одной революции в другую. Страна, считавшая себя хоть как-то ответственной за двадцатый век, развалилась, а другая, пришедшая ей на смену, возникла как бы из небытия. Сместился акцент, сменилось имя, исчезли старые рамки, а в новых хватало проблем без всякой старой травмы. Начавшийся было процесс растворился в лавине новой жизни.

Трагедия советского века осталась в общественном подсознании, но эмоциональный контакт с ней пока потерян. Для современной молодежи она, в лучшем случае, набор известных, а в худшем – неизвестных фактов. Ставятся фильмы, связанные с той эпохой, но они приобрели устойчивый ностальгический уклон. Поставлена «Ликвидация» – ретро-проект, с прекрасными актерами и большим количеством достоверных деталей. Вышли на экраны «Стиляги» – веселые, озорные, вызвавшие целую модную волну. Хорошие, талантливые, комфортные произведения. Уютный образ сплачивает нацию и дает возможность тепло вздохнуть о забытом облике городов без рекламы и мороженом за сорок восемь копеек. Вот только смоделированное таким образом прошлое не имеет ничего общего ни с реальностью, ни с травмой. В нем есть упоминания неприятных исторических событий, но нет той невыносимости, которая характеризует живой контакт с проблемой.

Произведения, работающие на преодоление травмы, всегда дискомфортны. Они не успокаивают, а будоражат, не утешают, а заставляют плакать. «Раковый корпус», «Жизнь и судьба», «Крутой маршрут», «Кукушата», «Саркофаг», «Петля и камень», «Холодное лето пятьдесят третьего года», даже светлые и смешные «Московские кухни» – все это произведения трагические, не дающие расслабиться. И этим, безусловно, играющие терапевтическую роль. (А ведь это очень небольшая часть того, что писалось и говорилось в конце восьмидесятых). Поколение, росшее в тот период, получило в наследство общую травму, как получает ее каждое поколение до тех пор, пока травма не будет проработана и преодолена – а это не десять лет перестройки. В восьмидесятых годах – пожалуй, единственный раз за всю историю СССР – не было расхождения между подсознательно ощущаемой трагедией и сознательно описываемой реальностью. А сейчас есть.

Травма-то никуда не делась. Сидит в общественном подсознании, цепкая, как репей. И красивая, далекая от реальности демонстрация этой травмы ведет к психологическому расщеплению, потерей связи между подсознанием и тем, что сознанию велят считать реальностью. Возникает внутреннее напряжение, своего рода «черная дыра», требующая бесконечных психологических ресурсов хотя бы для того, чтоб не свихнуться от ее наличия.

Мне могут сказать – до той ли травмы сейчас, в России хватает вполне современных трагедий. И это, к сожалению, тоже правда. Вот только расщепленному общественному сознанию куда тяжелее справляться не только с прошлым, но и с настоящим. А также формировать то настоящее, которое не будет стоять на старых травмах. Ведь до тех пор, пока они остаются непроработанными, на них основывается все то, что происходит дальше. Джан, джан, джан.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.