ЧИТАТЬ – ИНТЕРЕСНЕЙ, ЧЕМ ЖИТЬ. ЕСЛИ КНИГА ХОРОШО НАПИСАНА

Писателям нужны читатели. А читателям нужны…

ЧИТАТЬ – ИНТЕРЕСНЕЙ, ЧЕМ ЖИТЬ. ЕСЛИ КНИГА

ХОРОШО НАПИСАНА

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» - справедливость этой народной мудрости сомнению не подлежит. И потому друг и коллега таких знаменитых литераторов, как Виктор Конецкий, Борис Стругацкий, Александр Житинский, Юрий Поляков, изначально представляется хорошим писателем и человеком. Что Дмитрий Каралис, чьи произведения входят в российские школьные хрестоматии, своей биографией подтверждает.

ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА:

Член Союза писателей Санкт-Петербурга с 1992 года. Автор одиннадцати книг прозы и шести сценариев документальных и документально-исторических фильмов. Лауреат Литературной премии им. Н. Гоголя 2004 года (за книгу «Роман с героиней»). Лауреат Ялтинского Международного кинофорума 2005 г. «За лучший сценарий» (документально-исторический фильм «Коридором бессмертия»). Лауреат Общероссийской Литературной премии «Александр Невский» (2006г.) за роман «В поисках утраченных предков».

В 1997 году создал и возглавил «Центр современной литературы и книги». С июля 2007 года – Председатель Писательского Клуба. Обозреватель «Литературной газеты» по Санкт-Петербургу.

В НАЧАЛЕ БЫЛО ДЕЛО. СЛОВО ПРИШЛО ПОТОМ

В.С.: Как получилось, что Вы стали писателем? Ведь в начале биографии был технический ВУЗ, аспирантура, вырисовывалась карьера инженера, учёного…

Д.К.: Действительно, в 1967 году после окончания школы я поступил на заочное отделение Ленинградского горного института и пошел работать учеником радиомонтажника на военный завод. Потом перевелся в Ленинградский институт водного транспорта, после которого учился в дневной аспирантуре. Первый рассказ «Экзамен» был опубликован в институтской многотиражке «Советский водник».

Лет с двадцати пытался вести дневники, записные книжки. После знакомства с Виктором Конецким, которое состоялось в 1973 году, стал вести дневники системно. Проза Конецкого оказала на меня сильнейшее влияние – я понял, как можно в современных условиях писать правду. Я любил литературу, но современную советскую литературу тех лет не воспринимал всерьез – почти все мне казалось далеким от жизни, придуманным, пошло нравоучительным. Нравились отдельные писатели – Константин Паустовский, Виктория Токарева, Фазиль Искандер, Василий Аксенов, Виктор Астафьев, и когда мне открылся Конецкий, я ахнул. Возмечтал познакомиться с ним. Осуществилось.

Волей случая мне в 1971 году досталась комната на Большом проспекте Петроградской стороны с приличной библиотекой – книги в ней были отборные, а не собранные по случаю. Это чувствовалось. Я жил в этой комнате как молодой повеса и за три года прочитал или просмотрел два стеллажа книг, которые стояли на полках в два ряда. Читал каждый день.

Углубление знакомства с Виктором Конецким состоялось в 1984 году, когда я написал первую настоящую повесть – «Феномен Крикушина». К тому времени открыл для себя еще одного поразительного автора – Александра Житинского. Легкость обращения со словом у него была высокая. Хотелось подражать и учиться. Прочитал журнал «Литературная учеба» за последние десять лет, советы молодым литераторам М. Горького, Сергеева-Ценского, Джека Лондона, Сергея Антонова. По цепочке ссылок на использованную литературу дошел до Александра Потебни и Велимира Хлебникова. Делал выписки авторских ремарок из Пикуля, Житинского, Конецкого, Алексея Толстого, Александра Солженицына, раннего Каверина, сравнивал, размышлял, пытался постичь технику, искал нужную интонацию текста. От хорошего абзаца, от удачного предложения, прочитанного в книге, в душе возникал жгущий восторг, как от ста граммов водки с мороза. Я восхищался литературой, любил ее искренне и горячо и готов был заниматься ей хоть бесплатно, хоть на рудниках, хоть в полной нищете. Лишь бы чувствовать ее волшебную силу.

  КОНЕЦКИЙ НЕ ОШИБСЯ

В.С.: Говорят, что писателем становится лишь тот, кто просто иначе жить не может, для которого писать – потребность реализовать то, что дано от Бога. Даже в ущерб материальному благополучию и карьере…

Д.К.: Мысль о литературе спасала в тяжелые минуты – я смотрел на себя в какой-нибудь безнадежной угрюмой ситуации и думал: «Ничего, когда-нибудь напишу об этом…» И сразу становилось легче. Повесть «Феномен Крикушина» была написана в жанре социальной фантастики – мой герой вдруг стал писать рассказы, которые сбывались в жизни. Я писал ее и переписывал почти год. Работал механиком в гараже (сутки через трое) и писал, писал, писал. Виктор Викторович Конецкий, прочитав повесть, пригласил на встречу. Поговорили, даже выпили. Он сказал, что, судя по повести, я – законченный писатель. Что он давно так не смеялся. Еще по телефону, перед встречей, сказал, что у меня легкое перо, он в таких вещах ошибается редко…

Я повесил трубку и прослезился. Жена поняла мои слезы. Я к тому времени поставил окончательный крест на карьере инженера, ученого, и собирался в открытое плавание по неизвестному мне морю. Поддержка Конецкого дорогого стоила, хотя я понимал, что мне ещё до его уровня, как до Луны. Прочитал повесть и Александр Житинский. Тоже похвалил, но сдержаннее. Потом они оба дали мне рекомендации в Союз писателей. Я с ними осторожно подружился, как дружит ученик с учителями. А Конецкого полюбил еще и как человека, искренне, и теперь можно сказать, на всю жизнь.

В 1985 году меня послали на Всесоюзное совещание молодых фантастов и приключенцев в латышский дом творчества в Дубулты. Там познакомился с приличными авторами – Виталием Бабенко (Москва), Борисом Штерном (Киев), Михаилом Успенским (Красноярск), Даниилом Корецким (Ростов-на-Дону). Все они знали жизнь, работали в милиции, врачами, инженерами, Бабенко даже побывал переводчиком на израильско-арабской войне. Параллельно ходил в мастерскую молодой прозы при Союзе писателей, которую вел Евгений Кутузов, а потом Валерий Суров. Там застал Аллу Сельянову, Илью Бояшова, Владимира Рекшана, Андрея Измайлова, Виталия Кришталовича…

Никаких откровений там не услышал, но все равно было полезно. Самое главное, мы чувствовали тогда искренне, и вопрос «А зачем написан этот рассказ?» не казался дурацким. Мы были молоды, открыты чувствам, и по коже бегали мурашки от хорошего предложения или абзаца, а фальшь ощущали сразу, с первых строк. Теперь понимаю, что из-за своего снобизма пришел в литературную среду с опозданием лет в десять. Слышал про литературные объединения, но зачем они мне, если и так печатают в газетах.

В 1985 году по совету Виктора Конецкого написал повесть о нашей большой семье «Мы строим дом». К тому времени из восьми детей оставались в живых четверо – две сестры и мы с братом-артистом, который жил во Владивостоке. Повесть получилась. Я сдал книгу в ленинградское отделение «Советского писателя», и ее поставили в план 1992 года. Но не издали, хотя аванс выплатили – случился распад Союза, трудности с бумагой и прочее. Издательство приватизировали и стали выпускать «Анжелику» и серии про каких-то монстров в джунглях. «Советскому писателю» стало не до современных писателей.

СЛОВО «ЛИТЕРАТУРА» НЕ ВСЕГДА ПИШЕТСЯ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ,

НО ОНА ДОЛЖНА ПОДРАЗУМЕВАТЬСЯ

В.С.: Но были и другие книги. Именно тогда появилась возможность прочитать многие запрещённые в своё время произведения. Какие из них произвели наибольшее впечатление?

Д.К.: Еще в 1988 году московские ребята, с которыми я задружился в Дубултах, предложили создать в Ленинграде филиал редакционно-издательского кооператива «Текст», который они открыли в Москве. Среди его членов были известные писатели: братья Стругацкие, Кир Булычев, Евгений Войскунский. Аналогичный филиал в Таллинне создал Михаил Веллер, с которым мы были уже знакомы. Был филиал и в Украине – его возглавлял тонкий фантаст Даниил Клугер. Книги выпускались достойные. Я в Ленинграде издал Житинского, братьев Стругацких, Валерия Попова. В год выходило книг по тридцать-сорок, что в те времена было много. Каждая книга была штучной работой.

В 1992 году меня приняли в Союз писателей Санкт-Петербурга. И тут оказалось, что мы, так называемые молодые авторы, никому не нужны. На дверях издательств и редакций разве что не висели плакаты: «У нас все есть и нам ничего не надо!». Хлынул поток возвращенной прозы. Поток разоблачительной прозы. Поток бесцензурной, удалой, местами сознательно похабной прозы. Рецензии в газетах изумляли – новые Гоголи росли, как грибы после дождя, а читать было нечего. Нет, кое-что нравилось. Впечатляла и возвращенная проза – Набоков! Газданов! Шаламов! Но «Белые одежды» Дудинцева дочитать не смог. Зато грели душу Набоков и Саша Соколов! В те годы стало казаться, что современная литература заканчивается, прямо перед нами открылась пропасть, через которую нашему поколению не перескочить. И что там, за пропастью? Никто не знал. Люди стали разбредаться от литературных занятий в бизнес, в пьянство, в тихую личную жизнь. Хлынул постмодернизм, его нахваливали на всех литературных углах, но он совершенно не грел душу. Я нажимал на дневники. Было ощущение конца Литературы. Некоторые коллеги бросились писать жуткие детективы – не видя до этого ни единого трупа, разве что на похоронах, в гробу.

Расчлененка, стрельба, реки крови, алмаз в заднем проходе, дискета с секретными файлами, восточные единоборства, Учитель из Шао-Линьского монастыря, за плечами Афганистан, клятва другу… Нет, это не по мне. В какой-то момент я отчетливо понял, что дела в стране идут хуже некуда, и в этом есть и моя вина. Люди разоряются, теряют работу, квартиры, социальные гарантии, уверенность в завтрашнем дне. Почему молчат писатели?

КУЛЬТУРНАЯ ЭКСПАНСИЯ НА УТРАЧЕННЫЕ ТЕРРИТОРИИ

В.С.: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»… Хоть и называли граждан писателей инженерами душ и бойцами идеологического фронта, влияние их на общественную жизнь, на мой взгляд, преувеличивалось. Или я ошибаюсь?

Д.К.: В 1997 году я решил, что писатели должны вновь стать общественной силой, и организовал «Центр современной литературы и книги» (ЦСЛК). Коммерческую работу в «Тексте», которой тяготился, прекратил. Я был искренен в своих заблуждениях: мне казалось, что писатели масштаба Гранина, Стругацкого, Шефнера, Конецкого могут изменить ход истории простым постукиванием авторучкой по столу: «Господин президент, вы не правы! Так нельзя!». Мне казалось, их надо разбудить, и они все поставят на место. Хотя, Конецкий и не спал. Он ругался на происходящее в телевизоре многоэтажным боцманским матом, с загибами и морскими узлами. Он крыл власть, как в старые добрые времена, даже злее и круче.

В ЦСЛК начались творческие вечера, был возобновлен семинар Бориса Стругацкого, проводились дискуссии на важные, как мне казалось, темы: «Писатель и власть», «Оргпреступность – кому выгодно?», «Современная мораль в современной литературе» и т.п. Литературный народ, разбежавшийся по подвалам и мансардам, с радостью стал собираться под единой крышей на берегу Малой Невы, рядом с Пушкинским домом. Средства на это, кстати, я нашел в городском парламенте – ЦСЛК охотно стали помогать из своих фондов депутаты Ленсовета. Два девиза были у меня тогда в ходу – «Есть вещи, поважнее, чем деньги!» и «Осуществим культурную экспансию на утраченные территории!» На десять лет я превратился в литературно-общественного деятеля. Считал, что писателям вместо внутривидовой борьбы надо заниматься борьбой с наступающим одичанием нравов, падением морали, наступающей пошлостью, хамством. Тогда я еще не прочувствовал, что каждый писатель пишет свою библию и к объединению с коллегами не склонен…

СВОЯ ТЕМА

В.С.: И какую Библию пишет Дмитрий Каралис, вернувшись с полей идеологических сражений за письменный стол?

Д.К.: И тут пришла тема – мои предки. Мы жили, как большинство советских семей, не зная предков дальше деда с бабкой. А я и о них мало что знал. Откуда у нас фамилия Каралис? И второй корень – материнский – тоже странный: отец матери носил молдавскую фамилию Бузни, был профессором химии в Тамбове. Кстати, подсказал тему опять же Конецкий. Он прочитал мою повесть «Из варяг в греки» и посоветовал подключить генеалогическое бюро, которое помогало и ему в розыске предков.

Я воспользовался его советом, на пять лет рухнул в архивы, и вытащил на свет Божий материнских предков вплоть до 1530 года (они оказались родовитыми молдавскими боярами) и отцовских предков до 1844 года – литовских крестьян.

Роман? Конечно! Я назвал его «В поисках утраченных предков». Обнаружилось, что я русский человек с греко-литовско-молдавско-польскими корнями. Обе бабушки – русские. Деды – литовец и молдаванин. Находок было много. За этот роман в 2006 году получил премию «Александра Невского» (Союза писателей России). Во время архивно-музейных поисков открылось, что мой прадед Константин Каралис, отставной фельдфебель и Георгиевский кавалер, воевавший на Шипке, погиб во время крушения царского поезда в 1888 году, дед прошел всю Первую мировую от прапорщика до штабс-капитана, имел пять боевых орденов, а отец во время блокады работал в «коридоре смерти» начальником поезда и политруком. Музейные работники, которые помогали разобраться с железнодорожной темой прадеда, послали меня на станцию Шлиссельбург, где устроен музей, и есть фотография моего отца. «Коридором смерти» железнодорожники называли Дорогу Победы, которая была проложена сразу после прорыва блокады по Синявинским болотам. Немец стоял в 4-8 километрах и бил по поездам прямой наводкой. Я нашел отцовских друзей-коллег, которых осталось на тот момент 30 человек, и снял документально-исторический фильм «Коридором бессмертия».

«Коридор смерти» обслуживала 48-я Колонна особого резерва НКПС, все было под секретом, даже после войны. Но энтузиасты собрали письменные воспоминания о тех дня, собрали архив рукописей и писем, который и отдали мне для копирования. Восторг и ужас охватывали душу, когда я читал простые незатейливые строки воспоминаний. Я живу в этой тяжелой, но нужной теме, уже четыре года. Даниил Гранин сказал: «Вы должны написать эту книгу. Не обращая внимания на читателя, тем более, современного…»

Скорее всего, я писатель одной темы – семейной. Несмотря на многообразие жизненных коллизий, в которые попадают мои герои. Лежит повесть об отце, недописанная. Лежат незаконченные рассказы о моих братьях, старший из которых погиб восемнадцатилетним пацаном при форсировании правого берега Днепра возле села Ромашки в сентябре 1943 года. Мне все кажется, что можно сказать лучше, я не привык спешить в литературе. Обрастаю незаконченными рукописями. Компьютер трещит по швам.

А ВПЕРЕДИ – «МЁРТВЫЕ УШИ»

В.С.: Традиционный вопрос: «Что в перспективе?» Какие книги ждут своего часа?

Д.К.: Несколько лет назад написал цикл веселых рассказов, объединенных в повесть, - «Чикагский блюз». Советская жизнь глазами мальчика 1957 года рождения. Не так давно в издательстве «Дрофа» вышла хрестоматия по литературе для 7-го класса – «Гимназия на дому», в которую включена статья обо мне и напечатан рассказ «Самовар графа Толстого». Попутно школьникам рекомендуется прочитать мою повесть «Мы строим дом».

Уже более 10 лет, как пишу публицистические статьи для газет – для «Литературной газеты» и «Невского времени». Интересно, но в самые либеральные годы, когда я пытался протестовать против происходящего в стране своими статьями, ни одна газета не печатала их, даже не отвечали, словно и не получали. Надеюсь написать книгу – «Мой Конецкий». Пишу эпизоды к фантасмагорическому роману о российских писателях с условным названием «Мертвые уши». Может быть, критическая масса, нужная для того, чтобы прорвало плотину, и наберется.

 

Произведения Дмитрия Каралиса сегодня отсутствуют среди лидеров книгопродаж в Украине. Но что будет завтра – кто знает? Так же, как кто помнит в наши дни лидеров книгоиздания 60-70-х годов? Из тысяч фамилий авторов в памяти остались единицы. В памяти остаётся Литература, которой посвятил жизнь Дмитрий Каралис, нашедший свою тему и пишущий так, чтобы читать было интересней, чем жить.

беседовал Владимир Спектор

 

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.