Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

У жизни свои законы Проза |
Распроклята жизнь шахтёра!
День и ночь мы работаем,
Ровно в каторге сидим,
День и ночь мы со свечами
Смерть таскаем за плечами!
Один бог небесный с нами.
Шахтёрская песня в записи Г. И. Успенского


Каждый год в День шахтёра мне приходит на память эпизод далёкой молодости. Вспомнился он мне и тогда, когда отмечали семидесятилетие со дня рождения героя-горняка и писателя Владислава Титова. Воскрес он в моей памяти, когда «Юность» напечатала его повесть «Всем смертям назло». И тогда, когда она вышла отдельным изданием. Не давали забыть эту шахтёрскую историю бесконечные взрывы и гибель людей на шахтах. А также пешие марши шахтёров на Киев, палаточный городок, рэп под аккомпанемент пластиковых бутылок и касок в центральном сквере областного города. Леший понёс меня в этот сквер на прогулку с собачкой, когда шахтёр, облив себя бензином из канистры, готовился к самосожжению. А на крыше дома напротив в него целился снайпер, наверное, пытавшийся предотвратить трагедию. Память сохранила эпизоды другой, стабильной послевоенной жизни, когда труд шахтёров очень хорошо оплачивался. Моими соседями в студенческие годы была крепкая, большая шахтёрская семья. И в один день — четыре гроба — мужа и трёх сыновей, и не крик — вой подстреленного животного, вчерашней счастливой жены и матери: «За что, Господи?!»

Эти смерти совпали с той полосой моей жизни, когда лет в восемнадцать-девятнадцать, студенткой второго курса, я впервые задумалась над вопросом вопросов, так поэтически поставленным в рубаи Омара Хайяма. Из какого небытия мы пришли и в какой мрак канем все без исключения? Странно, но мысли эти не приходили мне на ум в минуты реальной опасности. Ни тогда, когда ребёнком летом 1941 года я пережила жесточайшие бомбёжки своего промышленного городка. Ни тогда, когда я с мамой уехала из него санитарным поездом. А над нами в сияющем блеске соляной пустыни озёр Эльтон и Баскунчак кружило звено немецких бомбардировщиков. Не было страха и тогда, когда после освобождения Сталинграда мы с мамой добирались на ночлег в посёлок Затон по трескающемуся весеннему льду Волги. Не проснулся он и тогда, когда госпитальный грузовик, дав задний ход, рискуя перевернуться, задержался у самой кромки незасыпанного рва — братской могилы. Ещё мгновение...

Со мной, как молитва с верующим, всегда были слова из прочитанного в детстве «Тиля Уленшпигеля» Шарля де Костера: «„Жить!" — начертал на знамени я, жить под солнцем, всё побеждая!» Не мучили меня «проклятые вопросы» на дружеских посиделках первокурсников, когда за жареной картошкой, винегретом и дешёвеньким сухим вином мы кокетливо поднимали тост приобщившихся к азам античной культуры филологов: «Memento mori!» — «Помни о смерти!». Мы уже знали об остове мумии или на пирах древних, напоминающих о быстротечности земного бытия.

Мысли о неизбежности конца для всех — и без света в конце туннеля — пришли в осеннюю слякоть, которую сменила такая же сопливая, дождливая зима. Наверное, были ещё какие-то внешние факторы. Всё-таки первый курс я жила вместе с мамой, в семейном тепле. И вдруг после отъезда её — судьба военного человека — осталась одна. Возможно, будоражила атмосфера политической «борьбы с космополитизмом», падение кумиров, осознание непрочности человеческого авторитета и благополучия. Именно тогда прочно врезались в память трагические строки великого бельгийца Эмиля Верхарна: «Нет ни спасителей, нет ни героев более. Нет ничего: гниём, так повелел нам рок!» А возможно, не хочу признаваться себе, был летучий призрак любви, с самого начала казавшейся невозможной. И я в зародыше придушила её, веря, что мёртвые не воскресают. Воскресают, в услужливой памяти и в зыбких, как туман, сновидениях...

Внешне студенческая жизнь моя шла привычной проторённой стезёй. В общежитие попасть было сложно, и я жила на квартире у пожилой тётушки маминой приятельницы Антонины Арсеньевны. От её домика до нашей альма-матер на Скотопрогонной, вскорости переименованной в Университетскую, было рукой подать. Обитали мы в маленьком двухкомнатном домике, с застеклённой, увитой диким виноградом верандой, печным отоплением, сарайчиком для дров и угля, огородиком и сортиром в дальнем углу двора. Как решался вопрос с купанием и хранением продуктов без душа и холодильника — уже не помню.

Любознательность филолога толкнула меня спросить хозяйку об истории её непривычной для слуха фамилии. По-уличному она звучала как Цибинога, вероятно, ассоциируясь с украинским словом «цибатий» — голенастый, длинноногий — и «нога». Хозяйка рассказала, что она, уроженка Таганрога, города портового, вышла замуж за матроса-итальянца но фамилии Цибинаго, который, увидев её в городском саду, уже не вернулся на свой корабль. Итальянца у неё отняла революция, второго мужа — 1937 год, третьего — Великая Отечественная. В свои шестьдесят она казалась старой женщиной, толстой, на подагрических ногах, в бесформенном коричневом халате, придававшем ей сходство с бурой медведицей. А в простенке, между окнами, висел портрет белокурой красавицы, покорившей сердце пылкого итальянца.

Спала я на кушеточке в одной комнате с хозяюшкой. Спаленку она сдавала молодой супружеской паре, в кухоньке приютился дедушка квартирантки. Огородика и квартирных ей хватало на налоги, еду да пачку ростовского «Беломора». Ничего из наших бесед в памяти не удержалось. Дома я не жила. Убегала я на занятия к восьми утра, возвращалась к десяти вечера. День распределялся между занятиями, работой в читальном зале, перекусыванием на ходу и вечерними сеансами в кино, филармонии, театре оперы и балета. Директором его был племянник моей хозяйки, и место в директорской ложе на любой спектакль мне было гарантировано. В дни стипендии наша дружная троица, «101-110», как по конфигурации и расположению в пространстве двух тощих и одной кругленькой фигуры называл нас злоязычный староста историков Витька Балабанов, отставной морячок. В дни стипендии мы обедали в столовой филармонии или обкома партии, благо нравы тогда были самые демократические. Выше блинчиков с мясом, салата «оливье» и томатного сока наша фантазия не поднималась.

Счастливые часы — вечерние сеансы в клубах милиции, трамвайщиков, ИТР, где шли «трофейные» исторические фильмы, мелодрамы, экранизация шедевров мировой классики. Затаив дыхание, мы упивались сериалом о Тарзане и фильмами со звёздами немецкого кино — Зарой Леандрс и Вилли Биргель: «Дорога на эшафот», «Судьба балерины», «Восстание в пустыне»...

Иногда, очумев в читальном зале от добросовестного вчитывания в мировую классику, мы интелигентно хулиганили. Нашей жертвой становился какой-нибудь усердный читатель-студент. Пока он брал на кафедре выдачи очередную стопку книг, наша троица с невинным видом оставляла на его столе записку с такими доморощенными виршами:

Когда в читальню входит тишина,
И на стенах играют света блики,
Тихонько он садится у окна,
Зарывшись носом в толстенькие книги.

Всегда храня достойный, строгий вид,
Он осуждающе взглянет на нас порою,
С усмешкою недоброй, даже злою,
И вновь холодное достоинство хранит.

И мы ещё его не слышим речи,
Он сфинкс для нас, таинственный магнит.
И нас своей загадкою манит
И мелкий нос, и узенькие плечи.

Он интригует не одну меня,
Но он глядит так недоступно-строго,
Что, провожая взглядом до порога,
Ждём с нетерпеньем завтрашнего дня.

Из-за тебя передерутся трое
Девиц, как стайка злых голодных крыс.
Ты ж поступи достойно, как Парис,
Одной вручивши яблоко златое.


«Парис», безотносительно к знанию античной мифологии, из зала уметался надолго. И проказницы искали очередную жертву для невинного развлечения.

Помню, проказниц было трое: я, Лида большая и Лида маленькая. Такие далёкие, без духовной близости и без ссор четыре года мы мирно просуществовали за последним столом левого ряда любой аудитории. А начался наш союз с того, что в первый день занятии мы оказались рядом за последним столом. И на лекции по украинскому языку Лида большая бросила лектору реплику: «Цього не може бути!» Он в это время рассказывал о западных говорах, в которых произносят «кирниця» и «кирвавий», вместо литературного «криниця», «кривавий». Величественно повернув голову в мою сторону, лектор разразился длинной цитатой из ленинского «Материализма и эмпириокритицизма», что невежество не аргумент, а незнание истины не означает отрицание её. И я в этой идиотской ситуации просто промолчала, Лида не извинилась ни передо мной, ни перед лектором. Он оказался злопамятным, и на экзамене я получила единственную четвёрку за годы обучения.

Ещё одна невинная форма хулиганства нашей троицы. Каждый понедельник мы пропускали первую пару, ибо бегали в кино на восьмичасовый утренний сеанс с двадцатикопеечными билетами. Мы успевали на вторую пару, но неизбежно сталкивались с лектором, на лекции которого мы отсутствовали. Шестое чувство, «чучьё», как говорил один из персонажей Тургенева, подсказывало нам стиль поведения — проскользнуть с невинным видом или склонить голову в покаянном поклоне.

Но однажды преподаватель всемирной истории, которая, казалось, нас помнить не могла, потому что не было ни практических, ни зачётов, окликнула меня в коридоре по фамилии: «Почему вы со мной не здороваетесь?» Я готова была провалиться в преисподнюю. Её лекцию я пропустила единственный раз, ибо этого лектора мы обожали. С историческими фактами она была на дружеской ноге. К примеру, рассказу о падении Бастилии предшествовал анекдот о царствующей чете. Людовик XVI обожал три вещи: охоту, токарный станок и собственную супругу. Вернувшись с охоты, он спрашивал Марию-Антуанетту, как жилось ей, дорогой, любимой, единственной, в его отсутствие. На что с полной откровенностью она отвечала: «Как всегда, мой толстый, мой глупый, мой шестнадцатый».

По субботам и воскресеньям, если я не была на вечернем сеансе или не уезжала домой, после семейного чаепития была игра в лото или подкидного дурачка. Проигравший, «Акулька-грязный нос», лезет под стол и мяучнт, пугая хозяйского Коташкина. Победитель бьёт в литавры — крышки больших кастрюль. Фамилия квартирантов, молодых инженеров, была Языковы. Я как-то в шутку спросила Ивана Васильевича, не потомок ли он поэта пушкинской плеяды. И каков его девиз, если это так. Он с готовностью ответил, что Николай Михайлович — ему родня по прямой линии, а девиз: «Немного нас, но мы славяне: удар наш меток и тяжёл».

Иногда на чайных вечерах с копеечным лото появлялась соседка и подружка моей хозяюшки, Матвеевна, такая же рано постаревшая, неуклюжая, небрежная в причёске и туалете. Заходила она, когда её мужики, муж и трое сыновей, уходили в ночную смену на шахту. Нестарый ещё муж, старший и средний сыновья недавно вернулись из армии, а младшенький ожидал осеннего призыва. Все они работали на шахте Гладковская в одной бригаде, в одном забое, в одну смену. Так было удобнее и уютнее — вместе идти на работу и с работы, чувствовать надёжное плечо, уносить общий тормозок на четверых, быть свободными всей мужской компанией на семейных торжествах и дружеских посиделках.

Шахтёры в ту пору зарабатывали много, что-то рублей по пятьсот в месяц. По неписаному правилу семейного домостроя все заработки, кроме карманных «на семечки», хранились на сберегательной книжке главы семьи. И когда в послевоенные годы была проведена денежная реформа — один к десяти, только на сберкнижках в соотношениях один к одному сохранялась небольшая сумма, что-то вроде нынешних двухсот гривен. Остальное уменьшалось в десять раз, как и всё, что было на руках. Матвеевна горько пошутила: «На похороны разве...» Если бы она знала, каким страшным пророчеством оборачивается порой невзначай брошенная фраза!

Внешне моя студенческая жизнь была наполнена. Мама присылала дотацию к моей повышенной стипендии. Я сшила своё первое крепдешиновое платье с рюшиками и заказала в ателье первые модельные туфли — бежевую «Победу». Жали они невероятно, но меня уговорили, что они разносятся. Так я осталась без денег и без туфель. Но урок пошёл на пользу.

Прошла дождливая зима, но мучительные поиски ответа на вопрос о смысле «процвесть и умереть» продолжались. Иногда ночью под теплым ватным одеялом я просыпалась от дрожи и леденящего ужаса от мысли однажды не проснуться. Человека неверующего, меня пугала мысль о полном исчезновении. Вот тогда я услышала легенду, как Будда дал смертным знание своего последнего часа, чтобы каждый мудро распорядился отпущенным ему временем. Вскоре в облике прохожего он сошёл на землю и увидел, как человек возится над строительством добротного каменного дома. Будда похвалил усердного строителя и услышал, что тот строит для детей и внуков, да и самому ему ещё восемьдесят лет отпущено.

По соседству селянин мастерил убогую мазанку, объяснив, что тратить силы и средства не стоит: через год он всё равно отправится в лучший из миров. А сосед его и вовсе мастерил шалашик. Ему бы как-нибудь перекрутиться неделю. И Будда отнял у людей знание, казавшееся ему, подателю благ, важным и мудрым даром.

...В тот день я вернулась с занятий непривычно рано: кто-то разлил в коридоре ртуть, санировали помещение, занятия отменили. Меня удивила толпа у соседского двора и прорезавший тишину крик, похожий на предсмертный вопль раненого зверя: «На кого же вы меня покинули? Господи, за какие грехи? Бесталанная моя головушка!» Я бросилась к калитке: на табуретках стояли четыре, видно, в спешке изготовленные в шахтной столярке гроба. Более всего меня поразило, что на чисто выбритом лице черноволосого отца пробилась седая щетина. Не один из сыновей не был женат. Матвеевна осталась на равных с бездетной соседкой. Одна, совершенно одна.

В тот день в моём сознании отложилась горькая зарубка: дети, внуки, семья — дорогой, но ненадёжный капитал. Были поминки. Стол накрывали в три перемены. Были цветы и ужасный стук комьев земли о крышку гроба: «Совсем ушёл — со всем ушёл...» Через сорок дней я с двумя горюющими женщинами пошла на Гладковское кладбище. Четыре холмика с простыми деревянными крестами уже обросли первой свежей зеленью. Похороны забрали у Матвеевны остатки сбережений, хотя кое-что подбросила шахта. Пенсию в те годы получали далеко не все. А ежегодные снижения цен касались таких жизненно важных товаров, как мармелад и ситец... Но беда-бедой, еда-едой. Горе ещё больше сдружило женщин. Они зачастили в дальнюю церковь. Возвращаясь, они напоминали двух переваливающихся медведиц.

Однажды я вернулась на закате домой и увидела на веранде уже тёпленькую компанию: моя хозяюшка, Матвеевна и одноглазый инвалид. Они дымили «Беломором», на столе красовалась бутылка «портвяшки» и немудрёная закусь. «Организационное собрание артели „Свободный труд", — пошутил их компаньон, которого я сразу прозвала Билли Бонсом. Он-то и добывал дешёвенький шевиот, подкладочную саржу, ватин, мутоновые модненькие воротники и простенькую фурнитуру для пальто. Дело в том, что в те годы «товар» можно было добыть только с базы. И заработок артели честно делился на четверых. Отныне каждое воскресенье моя хозяюшка увозила два сшитых Матвеевной пальто на барахолку в соседний шахтёрский городок. А вечером являлся «придворный поставщик». И трое одиноких, обездоленных, но держащихся как-то на плаву старых людей честно делили убогий барыш за бутылкой дешёвого портвейна.

Я ни разу не слышала от моей хозяйки жалобы на жизнь. С весны до осени в огороде, с осени до весны миссия коммивояжера. Так она и крутилась. После окончания института я ещё года два наведывалась к ней в гости, когда приезжала в областной город. От её племянницы я узнала, что ушла из жизни она легко и просто, как и жила. На юбилее племянника, директора театра, немного перебрав, она пустилась в пляс и без единого возгласа упала замертво. Коташкин не пережил смерти хозяйки. Дом достался в наследство не любимым племянникам, а по закону — нелюбимой сестре. «Смерть праведницы», — сказал кто-то об её кончине. Говорят, что её так и похоронили с зажатым в руке кружевным платочком и счастливой улыбкой, застывшей на мёртвом лице.

«Свои неписанные законы диктует людям жизнь», — сказал, правда, по другому поводу, мудрец из Вёшек. Не скажу, что сразу, в один день, но и четыре шахтёрские могилы, и смерть моей хозяюшки, простой души, отодвинули куда-то абстрактные размышления на тему: «Откуда мы пришли, куда мы путь вершим? В чём нашей жизни смысл?» Я поняла: надо жить, стараясь каждый день превратить, хоть мелочью, в маленький праздник для души и для тела. Жить в согласии с собой и миром, каков бы он ни был. И не думать, что будет, когда нас не будет. «Жить, начертал на знамени я...»
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • Вспышки памяти
  • …И если навсегда…
  • ЭКСКУРС В ПРОШЛОЕ
  • Озарение
  • Расскажи мне о войне


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Февраль 2020    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
    3456789
    10111213141516
    17181920212223
    242526272829 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Мегалит


    Лиterra


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    16 февраля 2020
    РОЖДЕНИЕ БРАТА
    14 февраля 2020
    Стихи о любви

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.