Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

"Алмазный мой венец" (отрывок, часть 1) Проза |

Валентин Катаев
"Алмазный мой венец"
(отрывок)


И вот однажды по дороге в редакцию в Архангельском переулке я и познакомился с
наиболее опасным соперником Командора, широкоизвестным поэтом - буду его
называть с маленькой буквы королевичем,- который за несколько лет до этого
сам предсказал свою славу:
"Разбуди меня утром рано, засвети в нашей горнице свет. Говорят, что я
скоро стану знаменитый русский поэт".
Он не ошибся, он стал знаменитым русским поэтом.
Я еще с ним ни разу не встречался. Со всеми знаменитыми я уже
познакомился, со многими подружился, с некоторыми сошелся на ты. А с
королевичем - нет. Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с
прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в
восхищении от русской революции и выбегала на сцену московского Большого
театра в красной тунике, с развернутым красным знаменем, исполняя под звуки
оркестра свой знаменитый танец "Интернационал". У нее в Москве в особняке на
Пречистенке была студия молоденьких балерин-босоножек, и ее слава была
безгранична. Она как бы олицетворяла собой вторжение советских революционных
идей в мир увядающего западного искусства.
В области балета она, конечно, была новатором. Луначарский был от нее в
восторге. Станиславский тоже. Бурный роман королевича с великой американкой
на фоне пуританизма первых лет революции воспринимался в московском обществе
как скандал, что усугубилось довольно значительной разницей лет между
молодым королевичем и босоножкой бальзаковского возраста. В совсем молодом
мире московской богемы она воспринималась чуть ли не как старуха. Между тем
люди, ее знавшие, говорили, что она была необыкновенно хороша и выглядела
гораздо моложе своих лет, слегка поанглосакски курносенькая, с пышными
волосами, божественно сложенная. Так или иначе, она влюбила в себя
рязанского поэта, сама в него влюбилась без памяти, и они улетели за границу
из Москвы на дюралевом "юнкерсе" немецкой фирмы "Люфтганза". Потом они
совершили турне по Европе и Америке. Один из больших остряков того времени
пустил по этому поводу эпиграмму, написанную в нарочито архаической форме
александрийского шестистопника:
"Такого-то куда вознес аэроплан? В Афины древние, к развалинам Дункан".
Это было забавно, но несправедливо. Она была далеко не развалина, а еще
хоть куда! Изредка доносились слухи о скандалах, которые время от времени
учинял русский поэт в Париже, Берлине, Нью-Йорке, о публичных драках с
эксцентричной американкой, что создало на Западе громадную рекламу
бесшабашному крестьянскому сыну, рубахе-парню, красавцу и драчуну с
загадочной славянской душой. Можно себе представить, до каких размеров
вырастали эти слухи в Москве, еще с грибоедовских времен сохранившей славу
первой сплетницы матушки России.
Но вот королевич окончательно разодрался со своей босоножкой и в один
прекрасный день снова появился в Москве - "как денди лондонский, одет".
Все во мне вздрогнуло: это он!
А рядом с ним шел очень маленький, ростом с мальчика, с маленьким
носиком, с крупными передними зубами, по-детски выступающими из улыбающихся
губ, с добрыми, умными, немного лукавыми, лучистыми глазами молодой человек.
Он был в скромном москвошвеевском костюме, впрочем при галстуке, простоватый
на вид, да себе на уме. Так называемый человек из народа, с которым я уже
был хорошо знаком и которого сердечно любил за мягкий характер и чудные
стихи раннего революционного периода, истинно пролетарские, без подделки;
поэзия чистой воды: яркая, весенняя, как бы вечно первомайская.
"Мой отец простой водопроводчик, ну а мне судьба сулила петь. Мой отец
над сетью труб хлопочет, я стихов вызваниваю сеть".
Вот как писал этот поэт - сын водопроводчика из Немецкой слободы:
"Живей, рубанок, шибче шаркай, шушукай, пой за верстаком, чеши тесину
сталью жаркой, стальным и жарким гребешком... И вот сегодня шум свиванья, и
ты, кудрявясь второпях, взвиваешь теплые воспоминанья о тех возлюбленных
кудрях"...
Как видите, он уже не только был искушен в ассонансах, внутренних
рифмах, звуковых повторах, но и позволял себе разбивать четырехстопный ямб
инородной строчкой, что показывало его знакомство не только с обязательным
Пушкиным, но также с Тютчевым и даже Андреем Белым. Окинувши нас обоих
лучезарным взглядом, он не без некоторой торжественности сказал: -
Познакомьтесь. Мы назвали себя и пожали друг другу руки. Я не ошибся. Это
был он. Но как он на первый взгляд был не похож на того молодого
крестьянского поэта, самородка, образ которого давно уже сложился в моем
воображении, когда я читал его стихи: молодой нестеровский юноша, почти
отрок, послушник, среди леса тонких молодых березок легкой стопой идущий с
котомкой за плечами в глухой, заповедный скит, сочинитель "Радуницы". Или
бесшабашный рубаха-парень с тальянкой на; ремне через плечо. Или даже
Ванька-ключник, злой разлучник, с обложки лубочной книжки. Словом, что
угодно, но только не то, что я увидел: молодого мужчину, я бы даже сказал
господина, одетого по последней парижской моде, в габардиновый светлый
костюм - пиджак в талию,- брюки с хорошо выглаженной складкой, новые
заграничные ботинки, весь с иголочки, только новая фетровая шляпа с широкой
муаровой лентой была без обычной вмятины и сидела на голове аккуратно и
выпукло, как горшок. А из-под этой парижской шляпы на меня смотрело лицо
русского херувима с пасхально-румяными щечками и по-девичьи нежными голубыми
глазами, в которых, впрочем, я заметил присутствие опасных чертиков, нечто
настороженное: он как бы пытался понять, кто я ему буду - враг или друг? И
как ему со мной держаться? Типичная русская, крестьянская черта.
Я это сразу почувствовал и, сердечно пожимая ему руку, сказал, что
полюбил его поэзию еще с 1916 года, когда прочитал его стихотворение
"Лисица". - Вам понравилось? - спросил он, оживившись.-Теперь мало кто
помнит мою "Лисицу". Вс" больше восхищаются другим - "Плюйся, ветер,
охапками листьев, я такой же, как ты,- хулиган". Ну и, конечно, "С бандитами
жарю спирт...". Он невесело усмехнулся. - А я помню именно "Лисицу". Какие
там удивительные слова, определения.
"Тонкой прошвой кровь отмежевала на снегу дремучее лицо".
У подстреленной лисицы дремучее лицо! Во-первых, замечательный эпитет
"дремучее", а во-вторых, не морда, а лицо. Это гениально! А как изображен
выстрел из охотничьего ружья!
"Ей все бластился в колючем дыме выстрел, колыхалася в глазах лесная
топь. Из кустов косматый ветер взбыстрил и рассыпал звонистую дробь".
- Что ни слово, то находка!
Я вспомнил январь 1916 года, прифронтовую железнодорожную станцию
Молодечно. Неслыханная красота потонувшего в снегах Полесья. В нетопленном
станционном помещении я купил в киоске несколько иллюстрированных журналов,
с тем чтобы было что почитать в землянке на позициях, куда я ехал
добровольцем. Уже сидя в бригадных санях, под усыпляющий звон валдайского
колокольчика я развернул промерзший номер журнала "Нива" и сразу же
наткнулся на "Лисицу" - небольшое стихотворение, подписанное новым для меня
именем, показавшимся мне слишком бедным, коротким и невыразительным.
Но стихи были прекрасны. Я увидел умирающую на снегу подстреленную
лисицу:
"Как желна, над нею мгла металась, мокрый вечер липок был и ал. Голова
тревожно подымалась, и язык на ране застывал".
Я был поражен достоверностью этой живописи, удивительными мастерскими
инверсиями: "...мокрый вечер липок был и ал". И наконец - "желтый хвост упал
в метель пожаром, на губах - как прелая морковь"...
Прелая морковь доконала меня. Я никогда не представлял, что можно так
волшебно пользоваться словом. Я почувствовал благородную зависть - нет, мне
так никогда не написать! Незнакомый поэт запросто перешагнул через рубеж,
положенный передо мною Буниным и казавшийся окончательным.
Самое же главное было то, что я ехал на фронт, быть может на смерть.
Вокруг меня розовели, синели, голубели предвечерние снега, завалившие
белорусский лес. Среди векового бора, к которому я неумолимо приближался,
сочилось кровью низкое закатное солнце, и откуда-то доносились приглушенные
пространством редкие пушечные выстрелы...
...я мог бы назвать моего нового знакомого как угодно: инок, мизгирь,
лель, царевич... Но почему-то мне казалось, что ему больше всего, несмотря
на парижскую шляпу и лайковые перчатки, подходит слово "королевич"... Может
быть, даже королевич Елисей... Но буду его называть просто королевич, с
маленькой буквы.
Пока я объяснялся ему в любви, он с явным удовольствием, даже с
нежностью смотрел на меня. Он понимал, что я не льщу, а говорю чистую
правду. Правду всегда можно отличить от лести. Он понял, что так может
говорить только художник с художником. - А я,- сказал он, отвечая
любезностью на любезность,- только недавно прочитал в "Накануне"
замечательный рассказ "Железное кольцо", подписанный вашей фамилией. Стало
быть, будем знакомы. Мы еще раз обменялись рукопожатием и с этой минуты
стали говорить друг другу ты, что очень понравилось сыну водопроводчика. Он
сиял своими лучистыми глазами и сказал, как бы навек скрепляя нашу дружбу: -
Вот так - очень хорошо. А то я боялся, что вы не сойдетесь: оба вы уж больно
своенравны. Но, слава богу, обошлось.
Теперь, застрявши перед красным светофором на перекрестке Кировская -
Бульварное кольцо, я так ясно представил себе тротуар короткого
Архангельского переулка, вижу рядом странную, какую-то нерусскую колокольню-
круглую башню и церковь, как говорят, посещавшуюся масонами соседней ложи, и
зеленоватые стволы деревьев, которые в моей осыпающейся памяти запечатлелись
как платаны со стволами, пятнистыми как легавые собаки, чего никак не могло
быть на самом деле: где же в Москве найдешь платаны? Вероятно, это были
обыкновенные тополя, распускавшие по воздуху хлопья своего пуха.
А в начале Чистых прудов, как бы запирая бульвар со стороны Мясницкой,
стояло скучное двухэтажное здание трактира с подачей пива, так что
дальнейшее не требует разъяснений.
Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я
не стесняясь спросил королевича, какого черта он спутался со старой
американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить, на что
он, ничуть на меня не обидевшись, со слезами на хмельных глазах, с чувством
воскликнул: - Богом тебе клянусь, вот святой истинный крест! - Он поискал
глазами и перекрестился на старую трактирную икону.- Хошь верь, хошь не
верь: я ее любил. И она меня любила. Мы крепко любили друг друга. Можешь ты
это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят! Он
положил свою рязанскую кудрявую голову на мокрую клеенку и заплакал,
бормоча:
- ...и какую-то женщину сорока с лишним лет... называл своей милой...
Вероятно, это были заготовки будущего "Черного человека".
Уже тогда, в первый день нашей дружбы, в трактире на углу Чистых прудов
и Кировской, там, где теперь я видел станцию метро "Кировская" и памятник
Грибоедову, я предчувствовал его ужасный конец. Почему? Не знаю!
Примерно года за полтора до самоуничтожения королевича мне удалось
вытащить в Москву птицелова. Казалось, что, подобно эскессу, он навсегда
останется в Одессе, ставшей украинским городом. Он уже был женат на вдове
военного врача. У него недавно родился сын. Он заметно пополнел и опустился.
Жена его, добрая женщина, нежно его любила, берегла, шила из своих старых
платьев ему толстовки - так назывались в те времена длинные верхние рубахи
вроде тех дворянских охотничьих рубах, которые носил Лев Толстой, но только
со складками и пояском. Он жил стихотворной, газетной поденщиной в тех
немногочисленных русских изданиях, которые еще сохранились. Украинский язык
ему не давался. Он жил в хибарке на Молдаванке. Его пожирала бронхиальная
астма. По целым дням он по старой привычке сидел на матраце, поджав
по-турецки ноги, кашлял, задыхался, жег специальный порошок против астмы и с
надсадой вдыхал его селитренный дым. Но стихи "для души" писать не бросил.
По-прежнему в небольшой комнате с крашеным полом, среди сохнущих детских
пеленок и стука швейной машинки, среди птичьих клеток его окружали молодые
поэты, его страстные и верные поклонники, для которых он был божеством. Он
читал им свои и чужие стихи, тряся нестриженой, обросшей головой со следами
былого пробора, и по-борцовски напрягал бицепсы полусогнутых рук. Приехав из
Москвы и увидев эту картину, я понял, что оставаться птицелову в Одессе
невозможно. Он погибнет. Ему надо немедленно переезжать в Москву, где уже
собрался весь цвет молодой русской советской литературы, где гремели имена
прославленных поэтов, где жизнь била ключом, где издавались русские книги и
журналы. На мое предложение ехать в Москву птицелов ответил как-то
неопределенно: да, конечно, это было бы замечательно, но здесь тоже недурно,
хотя, в общем, паршиво, но я привык. Тут Лида и Севка, тут хорошая брынза,
дыни, кавуны, вареная пшенка... и вообще есть литературный кружок "Потоки",
ну и, сам понимаешь... - К черту! - сказал я.- Сейчас или никогда! К
счастью, жена птицелова поддержала меня: - В Москве ты прославишься и будешь
зарабатывать. - Что слава? Жалкая зарплата на бедном рубище певца,-вяло
сострил он, понимая всю несостоятельность этого старого жалкого каламбура.
Он произнес его нарочито жлобским голосом, как бы желая этим показать себя
птицеловом прежних времен, молодым бесшабашным остряком и каламбуристом. -
За такие остроты вешают,- сказал я с той беспощадностью, которая была
свойственна нашей компании.- Говори прямо: едешь или не едешь? Он
вопросительно взглянул на жену. Она молчала. Он посмотрел на увеличенный
фотографический портрет военного врача в полной парадной форме - покойного
мужа его жены.
Птицелов чрезвычайно почтительно относился к своему предшественнику и
каждый раз, глядя на его портрет, поднимал вверх указательный палец и
многозначительным шепотом произносил: - Канцлер! Он вопросительно посмотрел
на портрет "канцлера". Но канцлер - строгий, с усами, в серебряной портупее
через плечо и с узкими серебряными погонами - молчал. Птицелов подумал,
потряс головой и солидно сказал: - Хорошо. Еду. А когда? - Завтра,- отрезал
я, понимая, что надо ковать железо, пока горячо. - А билеты? - опросил он,
сделав жалкую попытку отдалить неизбежное. - Билеты будут,- сказал я. - А
деньги? - спросил он. - Деньги есть. - Покажи. Я показал несколько бумажек.
Птицелов еще более жалобно посмотрел на жену. - Поедешь, поедешь,
нечего здесь...- ворчливо сказала она. - А что я надену в дорогу? - Что
есть, в том и поедешь,- грубо сказал я. - А кушать? - уже совсем упавшим
голосом спросил он. - В поезде есть вагон-ресторан. - Ну это ты мне не
заливай. Дрельщик! - сказал он, искренне не поверив в вагонресторан. Это
показалось ему настолько фантастичным, что он даже назвал меня этим
жаргонным словом "дрельщик", что обозначало фантазер, выдумщик, врунишка. -
Вообрази! - сказал я настолько убедительно, что ему ничего не оставалось как
сдаться, и мы условились встретиться завтра на вокзале за полчаса до отхода
поезда.
...Солнце жгло крашеный пол, и на крашеных подоконниках выскочили
волдыри...
Я хорошо изучил характер птицелова. Я знал, что он меня не обманет и на
вокзал придет, но я чувствовал, что в последний момент он может раздумать.
Поэтому я приготовил ему ловушку, которая, по моим расчетам, должна была
сработать наверняка. Незадолго до отхода поезда на перроне действительно
появился птицелов в сопровождении супруги, которая несла узелок с его
пожитками и едой на дорогу. По его уклончивым взглядам я понял, что в
последнюю минуту он улизнет. Мы прохаживались вдоль готового отойти поезда.
Птицелов кисло смотрел на зеленые вагоны третьего класса, бормоча что-то
насчет мучений, предстоящих ему в жестком вагоне, в духоте, в тряске и так
далее, он даже вспомнил при сей верной оказии Блока:
"...молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели"...
Он не хотел ехать среди пенья и плача. - Знаешь,- сказал он, надуваясь,
как борец-тяжеловес,- сделаем лучше так: ты поедешь, а я пока останусь. А
потом приеду самостоятельно. Даю честное слово. Бенимунис,не мог не
прибавить он еврейскую клятву и посмотрел на свою жену. Она, в свою очередь,
посмотрела на птицелова, на его угнетенную фигуру, и ее нежное сердце
дрогнуло. - Может быть, действительно...- промямлила она полувопросительно.
Ударил первый звонок.
Тогда я выложил свою козырную карту. - А ты знаешь, в каком вагоне мы
поедем? - А в каком? Наверное, в жестком, бесплацкартном. - Мы поедем вот в
этом вагоне,- сказал я и показал пальцем на сохранившийся с дореволюционного
времени вагон международного общества спальных вагонов с медными британскими
львами на коричневой деревянной обшивке, натертой воском, как паркет. О
существовании таких вагонов - "слипинг кар" - птицелов, конечно, знал, читал
о них в книжках, но никак не представлял себе, что когда-нибудь сможет ехать
в таком вагоне. Он заглянул в окно вагона, увидел двухместное купе,
отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые
зеленым рытым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки,
тяжелую пепельницу, толстый хрустальный графин, зеркало и все еще с
недоверием посмотрел на меня. Я показал ему цветные плацкартные квитанции
международного общества спальных вагонов, напечатанные на двух языках, после
чего, печально поцеловавшись с женой и попросив ее следить за птичками и за
сыном, неуклюже протиснулся мимо проводника в коричневой форменной куртке в
вагон, где его сразу охватил хвойный запах особой лесной воды, которой
регулярно пульверизировался блистающий коридор спального вагона с рядом ярко
начищенных медных замков и ручек на лакированных, красного дерева дверях
купе. Чувствуя себя крайне сконфуженным среди этого комфорта в своей
толстовке домашнего шитья, опасаясь в глубине души, как бы все это не
оказалось мистификацией и как бы нас с позором не высадили из поезда на
ближайшей станции, где-нибудь на Раздельной или Бирзуле, птицелов
вскарабкался на верхнюю полку с уже раскрытой постелью, белеющей
безукоризненными скользкими прохладными простынями, забился туда и первые
сто километров сопел, как барсук в своей норе, упруго подбрасываемый
международными рессорами. До Москвы мы ехали следующим образом: я захватил с
собой несколько бутылок белого сухого бессарабского, в узелке у птицелова
оказались хлеб, брынза, завернутые в газету "Моряк", и в течение полутора
суток, ни разу не сомкнув глаз, мы читали друг другу свои и чужие стихи, то
есть занимались тем, чем привыкли заниматься всегда, и везде, и при любых
обстоятельствах: дома, на Дерибасовской, на Ланжероне, в Отраде и даже на
прелестной одномачтовой яхте английской постройки "Чайка", куда однажды не
без труда удалось затащить птицелова, который вопреки легенде ужасно боялся
моря и старался не подходить к нему ближе чем на двадцать шагов. Я уж не
говорю о купании в море: это исключалось.

 

 

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • "Алмазный мой венец" (отрывок, часть 2)
  • Белые слоны
  • Кофеин
  • «Писал стихи везде»
  • В ТОТ ДЕНЬ, КОГДА УМЕР БРЕЖНЕВ


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Май 2020    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    25262728293031

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Мегалит


    Лиterra


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.