ЧТО ПОЧЕМ

Михаил Веллер
 ЧТО ПОЧЕМ


Знакомство с ценами начиналось в младших классах, когда родители давали в школу с собой рубль «на завтрак». Никаких завтраков в пятидесятые годы в школах не было. На большой перемене можно было купить в буфете булочку. Булочка стоила шестьдесят копеек. А совсем какая-то простенькая — пятьдесят, а с повидлом — восемьдесят. Еще были пирожные, сухой бисквит с кремовым верхом, но они стоили два двадцать, и столько нормальные родители нормальным детям в школу не давали.
Ну, совсем не во всех школах были буфеты. И к этому буфету еще надо было прорваться, очередь слипалась от тесноты, и лезли кто как мог. И совсем не все получали рубль в школу, что вы. А те, кто получал, так вовсе не каждый день. Баловство. Есть надо дома. Но иногда, в виде поощрения, в виде законного развлечения, в виде посильных элементов светской жизни, давали рубль.
Сдача с этого рубля считалась законной собственностью. Личными карманными деньгами. О: деньги на карманные расходы. Их можно было складывать в копилку и накопить, скажем, на перочинный ножик. Копилок не было. Но леденцы в круглых плоских жестянках бывали. Эти жестянки и работали копилками. Удобство в том, что такая коробочка легко открывалась в любой момент. Это не был несъемный вклад одноразового снятия, когда копилку надо разбить и радостно считать сокровища. Это был, скорее, микросейф.
В 1961 году прошла хрущевская денежная реформа. Деноминация, один к десяти. Вместо рубля стали давать маленький, четкий бело-зеленоватый гривенник.
Перед этим, мерзавцы, они написали во всех детских газетах и журналах, своих «Пионерских правдах» и «Мурзилках», как в стране не хватает меди, как тяжело мамам-кассиршам давать сдачу, когда нет мелких монеток. А ведь многие несознательные дети копят эти мелкие монетки, так нужные стране. Не копите их, дети, потратьте немедленно. Или обменяйте в магазине на более крупные.
Да, так желтую мелочь одну-две-три-пять копеек оставили старую — по новому курсу! Сосчитали, что собирать, переплавлять и перечеканивать — дороже номинальной стоимости обойдется. Новые тоже чеканили, но курс старых монеток — стал новым! Пять копеек — превратились в пятьдесят! Мои два рубля медью стали как двадцать! Я строил планы крупных приобретений.
Вот давали тебе в воскресенье утром десять копеек на кино — и ты с другом шел протыриваться сквозь толпу к окошечку кассы.
Затем ценовой паритет переползал в табачную область. Курить не хотелось — это был статусный ритуал. Это повышало твое место в социальной иерархии школы. Сигареты «Махорочные», плоские коротышки половинной длины, стоили две копейки пачечка двадцать штук. Такая же точно пачечка, но красная со звездочкой, «Армейские», стоили четыре копейки: эти считались получше, пахли как-то лучше, горло меньше драли. Плоские сигареты нормальной длины — «Памир», десять копеек. «Нищий в горах» называли его: турист с рюкзаком и посохом на фоне горы, грубый коричневый профиль. Мужик нормальный курил «Приму» — тот же формат, что «Памир», но получше: четырнадцать копеек. В Ленинграде та же «Прима» называлась «Аврора» — пачка с крейсером.
Папиросы «Прибой» — «гвоздики» — двенадцать копеек, нормальный рабочий «Север» — четырнадцать, приличный достойный «Беломор» — двадцать две. Двадцать две копейки выкуривать в день — рабочему человеку было дороговато и западло. «Беломор» — это уже смоук-код: приличный мужик со средствами и нормальными запросами.
Роскошная богатейская «Тройка» — с золотым обрезом, в цветной твердой коробочке — стоила пятьдесят две копейки. Считалось, что их курят ворующие завмаги.
С начала шестидесятых пошли сигареты болгарские, и прочно вытеснили отечественные на бо́льшую половину. «Солнце» и «Шипка» — четырнадцать копеек, длинные с фильтром «Опал», «Стюардесса», «Ту-134» — тридцать пять копеек. Марка супер «БТ» в светлых твердых коробочках — сорок копеек. Это было дорого, но свой понт дороже чужих денег. Студент мог быть беден, но курение — это не наркомания, а атрибут, черт возьми: атрибутика есть важная статья расходов… М-да. Сорок лет я курил и получил от этого вредоносного порока массу удовольствия. Курение — романтический атрибут великой эпохи белой цивилизации. Курили герои, уходя под танки. Курили писатели, создавая шедевры. Курили политики, неся груз ответственности. Вот я вас и гружу.
Выпивка! Третье знакомство с ценами!
Царица стола — водка! Два сорта: «Московская» — два восемьдесят семь за поллитра, «Столичная» — три ноль семь. «Столичная» была эстетически грамотнее оформлена: и бутылка продолговатая, и этикетка бело-серая с элементом красно-золотого. «Московская» вид имела пролетарский: кургузая расхожая поллитровка, бело-зеленая квадратная этикетка казенного оттенка. Предполагалась разница и в качестве. «Столица» была нарядна . Почему работяги решительно экономили двадцать копеек, пропивая получку, сказать было трудно.
«Чекушка», она же «маленькая», «четвертинка», 0,25 л — рупь сорок девять «Московская», менее востребована рупь пятьдесят девять «Столичная».
Других водок никто не видел и не знал. Ходили слухи, что есть еще «Посольская» — в спецраспределителях для высшей номенклатуры.
«Советское шампанское» — три рубля всегда.
Вина крепленые, портвейны разные, бормотуха, чернила, отрава, рыгаловка, опиум для народа, сок помойной лозы! «Хирса» — рупь сорок семь! «33», «777», «Ала-Башлы» и т. д. — все от рупь сорок две до рупь восемьдесят семь. «Солнцедар» — страшный двадцатиградусный напиток, огромную партию которого закупили американцы для распрыскивания над Вьетнамом и уничтожения всего живого, как утверждали остряки — отшибленная память не восстановит точную цену этой платы за забвение, что-то вроде двух рублей за 0,7! КПД высок.
Коньяк. Знак шикарной жизни и разврата. Три звездочки — четыре двенадцать. Пять звездочек — пять двенадцать. «КВ» — шесть. «КВВК» — восемь. «Юбилейный» — не могу знать. Это для богатых, гуляющих.
Заметьте, заметьте, заметьте! Память лучше хранит цену пороков, излишеств и роскоши, нежели вещей ежедневно необходимых! Такова человеческая психология. На ежедневно необходимое обращаешь мало внимания. Оно воображения не поражает!..
Поход в ресторан. Горячее мясное блюдо — от полутора до трех рублей. Самое дорогое и шикарное — цыпленок табака. Салатик — полтинник, кофе — пятнадцать копеек. Плюс выпить. Десятка на двоих — это нормально.
После первого стройотряда, на втором уже курсе, мы, трое друзей, пошли в «Метрополь». Мы объяснили официанту, что пришли серьезные люди. Три порции черной икры. Три цыпленка табака. Три шницеля по-венски. Бутылку коньяка «КВВК». Бутылку шампанского. Бутылку десертного вина «Кокур». Кофе, пирожные, еще хрень какая-то. Сорок рублей! Включая купеческие чаевые. И ушли с пением по трамвайным путям.
Да, да! — сухие вина. От кислого презираемого советише «Каберне» — рупь сорок — до «Старого замка» и «Периницы» — по три рэ.
В мужском сознании остальные расходы планировались по остаточному принципу. Девушки брались на обаяние.
Сначала идет еда. Один из мотивов бешенства историков при чтении событий голодных лет — цены на хлеб. Сколько хлеб стал стоить в голод. Хорошо, а сколько он стоил нормально, черт возьми?! Не пишут, поганцы, в своих ископаемых археологических артефактах. Летописи полнятся новостями типа катастроф. Нормальная жизнь с нормальными ценами им неинтересна. Это и так все знали. Раньше. Зато теперь не знает никто. Не брезгуйте обыденной информацией — она есть хлеб и соль эпохи.
Соль не стоила ничего — десять копеек за килограммовую пачку.
Хлеб. Буханка черного — 14 коп. Серого — 16. Белого — 18 или 22 в зависимости от белизны. Буханка — кило, позднее — 800 гр.
Да! Весь хлеб был без разрыхлителей, не накачаный воздухом. Плотный, нормальный.
В каждом городе, в каждой республике были свои сорта и виды хлеба. Но коридор цен — абсолютно тверд. От 7 копеек за «городскую» (бывшую «французскую») булку до 22 копеек за длинный белый батон тугого, солоноватого, рулетом закрученного внутри, теста.
Круглый черный — 14 коп. Круглый серый (с примесью кукурузной муки он был в Ленинграде потрясающ!) — 16. Батон «нарезной» обычный — 16. Да. Питаться хлебом было недорого.
Масло. 2.70 за кило.
Сыр. От 2.40 до 3.40, в среднем треха за кило. И выбор был невелик, и вообще не всегда он был, а иногда и никогда почти не было.
О! О! О! Колбаса за 2.20. Докторская. Или «Отдельная» за 2.30. Или «Чайная» за 1.60, но очень редко попадалась. Или «Ветчиннорубленая» за 2.70 и 2.90. Кстати, есть можно было. До середины восьмидесятых. Потом пошел серо-зеленый ужас все чаще, да с подвонью.
Была еще копченая, полукопченая, сырокопченая, но это все из области дефицита, где запоминается и имеет значение не цена, а возможность достать, найти, договориться, отблагодарить. «Сервелат» — слово типа «брюлики» или «норковое манто». Четыре пятьдесят. Или аж пять восемьдесят! Но переживать не надо. Только для сильных мира сего, скрыт от глаз народа и изъят из слуха.
Мясо! Тема для повести, сложенной наполовину из анекдотов. «Вот в Ленинграде — «Ленмясо», «Ленрыба». А у нас в Одессе: «А де мясо», «А де рыба»… Про Херсон я уж вообще не говорю!»
«Американец: у нас скот забивают электрошоком. Француз: у нас гуманнее, усыпляют газом. Японец: у нас закалывают одним ударом. Русский: взрывают их у нас, что ли… одни копыта да головы остаются».
Говядина «первой категории» — два рубля. Второй — рупь восемьдесят, третьей — руль сорок. Свинина — от двух сорока и ниже, баранина — от рупь восьмидесяти. Мясники мухлюют с категориями, продавцы норовят завернуть в мякоть кость или подложить снизу жир. Достать трудно. На рынке обычно есть — где есть рынок. Четыре рубля, четыре пятьдесят. Свежайшее — а где хранить?
Питаться с рынка — это в Советском Союзе было дорого: признак достатка, статуса, типа верх среднего класса. Было непонятно в книгах, что в Америке, скажем, рынок — это дешево… странно. У нас на рынке все было в полтора-два-три раза дороже магазина. Но — было, и хорошего качества.
Дорогие мои!!! Советский базар — он в первую очередь и внушил советскому народу мысль о преимуществе рыночной экономики!!! Рынок — это есть все, прекрасного качества, пусть дороже стоит, но тогда ведь все и зарабатывать больше будут!
Базарные цены колебались в несколько раз, в зависимости от места и сезона. Магазинные — стояли незыблемо двадцать лет: все шестидесятые и семидесятые. И лишь после Брежнева пошел скрытый ползучий рост. Вначале, что характерно, через внутреннюю валюту — водку. Старые сорта тихо заменялись на полках новыми и более дорогими. Государство наполняло бюджет, удешевляя рабсилу.
А вот на пиво цены держались до конца советской власти. Пиво было без затей — «Жигулевское» и все тут. Двадцать две копейки поллитра в разлив. Тридцать семь — поллитровая бутылка. «Таежное» — та же рецептура для Восточной Сибири и Дальнего Востока. А уж изыски типа «Рижского», «Московского», «Двойного золотого» — это в ресторанах получше или в фирменных пивбарах, которых и было-то штуки по две-три на Москву или Ленинград, а больше не было нигде. Черное бархатное завода Стеньки Разина шло в разлив по двадцать девять копеек поллитра. Кто его видел?..
М-да. Был бы я в те годы старше — лучше помнил бы цены на кефир и творог. Молоко стоило тридцать копеек литр: тридцать копеек поллитровая бутылка и пятьдесят — литровая (с посудой).
Поллитровка кефира стоила тридцать две или тридцать четыре. Двухсотграммовая пачка творога — двадцать две копейки. Сметана — рубль девяносто за кило. Сметану разводили кефиром, молоко водой, творог магазинный был кисл всегда до полной невкусности. Мы, кому базар был не по карману, жили в убеждении, что противность творога — компенсация за его полезность.
Сахар! Девяносто копеек за кило в россыпь, девяносто четыре пачка песку в упаковке.
А ихде же «кондитерские изделия»? Карамель «подушечки» — капля повидла в сахарной микроподушке — 90 коп/кило. Дешевле не было. Соевые «батончики» — 1.60. Самые дорогие трюфеля, в смысле не грибы, их никто не видал, а конфеты «Трюфель шоколадный» — 6 рублей! «Белочка» — 4.50. «Ласточка» — 3.70. Молочная «Коровка» — 1.40. Схожие шоколадно-вафельные «Кара-Кум», «Мишка на Севере» и т. д. — все в районе четырех рублей кило.
Стограммовая банка растворимого кофе стоила два рубля, и это был престижный дефицит. Килограмм зернового — четыре пятьдесят. Лимоны — рупь тридцать кило. На рубль ты мог взять в «Елисее» пятьдесят граммов свежесмолотого кофе, сто граммов сахарного песку, лимон и пачку болгарских сигарет с фильтром. Этого хватало на изячное студенческое кофепитие вчетвером с девушками.
Слушайте — я начинаю понимать банкиров и олигархов! Я сам не ожидал, садясь за эту главу, что деньги и цены — столь увлекательная и бесконечная материя!..
Может, просто прейскурант составить? Или опубликовать архив Госплана?
М-да. Прав был Чехов — жить нельзя без одних только денег. Взаимодействие с окружающей средой посредством денежных знаков — чем не создание новой науки «монетарная семиотика»? И вполне в духе времени. Мы живем, и жизнь стоит денег, черт возьми!
Даже пустая стеклотара. Это была статья дохода! Приемщики пунктов стеклотары были небедными людьми со своим неофициальным бизнесом. Без очереди, с заднего хода и оптом принимали дешевле; зато сразу, а то толпы сдающих стояли в часовых очередях к окошечку.
Поллитровая бутылка — двенадцать копеек. Ноль семь винная или шампанская — семнадцать. Поллитровая молочная — 15. Литровая молочная — 20. Литровая банка 10, поллитровая 5, двухсотграммовая сметанно-майонезная — 3.
То есть. Найденная в сквере бутылка — это пачка сигарет или батон хлеба, если жестко на мели. Бомжи разделили город на зоны и злобно воевали за свои кормящие участки, проверяя кусты, парадные и урны. Десяток подобранных бутылок в день могли прокормить бедного человека, пьющего одеколон.
На этой двусмысленной продукции бинарного назначения мы плавно переходим к промтоварам.
Цветочные одеколоны стоили семьдесят копеек за флакончик в семьдесят пять граммов. При крепости семьдесят спиртовых градусов это заменяет сто тридцать грамм водки или триста — портвейна. А лосьон «Огуречный» — за восемьдесят копеек сто пятьдесят грамм!
Одеколон «Шипр» стоил рубль тридцать. И все они стоили порядка двух рублей. Духи «Пиковая дама», русише шанель номер пять, стоили шесть рублей за флакончик в коробочке — миллилитров тридцать. «Красная Москва» — пять рублей за пятьдесят миллилитров.
К восьмидесятым в народ стал проникать французский парфюм, и там уже цены были любые. Двадцатка за флакон мужской туалетной воды, до восьмидесяти за женские духи. Это уже явственное расслоение общества вышло за пределы партноменклатуры.
Мужской костюм: позорный за шестьдесят, нормальный за девяносто — сто, достойно-приличный за сто пятьдесят, очень дорогой за двести, шикарная тройка за двести сорок.
Нормальное пальто за сто. Тулупо-дубленка за двести. Сорочка за шесть, галстук за три, трусы и носки по семьдесят копеек.
Знаковый товар — женские сапоги. Дефицит. Очереди. Спекулянты. Семьдесят. Сто. Двести. Ужас.
Супер-дупер-навороченные мужские «платформы» могли стоить 60 — для фарцы и мясников. 37 — это предел нормальных туфель. 30 — это отлично, 24 — нормально, 16 — недорого, 6.50 — это уже туфли дешевые, бедные, простые. Но носить можно.
Да. Шестидесятые — это белые нейлоновые сорочки. Как униформа. 20 рэ. 30 — это уже супер.
Почем были женское белье, одежда, косметика, украшения? — понятия не имею. Сексорасист. А ведь основная читательская аудитория сегодня — это «женщины пятьдесят плюс». Помню только, что «достал» однажды девушке визг моды — белые ажурные чулки. Пять рублей. Но с меня взяли по знакомству «свою цену».
Когда колготки только появились, это было жутко продвинуто, модно и дорого, не достать нигде, и стоить могли до десяти рублей.
Джинсы!!! Сто. А потом двести.
Часы! Плоский круглый золоченый «Вымпел» — 40 рублей. Остальные — 25–30.
Мебель! Гарнитур чешский, гэдээровский и особенно финский — мог стоить четыреста, а мог тысячу четыреста. Книжная полка под стеклом — десять, письменный стол полированный — сто тридцать, шкаф платяной хороший — двести, стул — шесть рублей вполне ничего, диван-кровать хороший — сто шестьдесят. Ковров не имел. Стол в комиссионке купил за двенадцать, шкаф за двадцать, тахту за сорок, стул подарили.
Радиоприемник транзисторный многодиапазоновый «ВЭФ», до этого он же «Спидола» рижского радиозавода — 100 руб. По нему ловили вражеские голоса и музыку.
Телевизор — черно-белый, разумеется, — 140–260. Когда появились цветные, экраны уже стали огромными, а деньги помельчали, — они стоили аж 700! Цветной телевизор — это было круто!
Магнитофоны — «Аидас», «Комета» и «Маяк», бедные отечественные ящики с двумя катушками — 140–240. «Грюндик» был легендой и мог стоить полторы тысячи — в комиссионке по блату.
Когда моряки и дипломаты начали ввозить видики — это было фантастично! Они стоили как квартира — от двух до четырех тысяч! Как подержанный автомобиль.
Холодильники стоили от 60 руб. дешевого небольшого «Саратова» до 200 здорового и отличного «ЗиЛ-Москва» или «Минск».
Ковер — 200–500. Ваза хрустальная — 20—100.
А русише культур? Билет в кино — 30–45 копеек на вечерний сеанс, дневной — 25. Театр — от 30–70 копеек входные стоячие на галерку — до 4 рублей кресла первые восемь рядов середина. Приличные места чуть дальше центра зала стоили 1.60—2.40. Это в хорошем театре.
Боже, почему все в жизни стоит денег! Баня душевая — 20 копеек. Рубашку в прачечную под жесткий крахмал — 17 копеек.
А пышка — пятак. А мороженое — от 9 копеек «молочное» до 28 «батончик в шоколаде с орехами».
А «резиновое изделие № 2» «презерватив» стоил 4 копейки. А пятиграммовый флакон эфедрина в каплях, от насморка, стоил 16 копеек. А конвалютка шесть таблеток кодеина по 0,2 грамма, от кашля, — 24 копейки. Без всяких рецептов, в любой аптеке. И никто ими не наркоманил!
Машина! Когда-то «Победа» стоила шестнадцать тысяч «старыми», дохрущевскими, — тысячу шестьсот по-новому. Потом — «Жигули» за три, «Москвич» за две с половиной, «Волга» — за четыре двести. Потом на черном рынке цены удвоили, а новые модели стоили все дороже, итого до семи тыс. «Жигули» и под одиннадцать «Волга».
(Примечание. Импорт мы в основном не учитываем, это были разборки богатых со связями. Заграница была закрыта.)
Хата! Квартира то бишь. Вначале — хрущевская однушка-кооператив за тысячу сто. Двушка — тысяча четыреста. К восьмидесятым хорошая трехкомнатная в кирпичном доме стоила шесть. Правда, записаться в кооператив было очень трудно: ценз проживания, малость имеющегося метража на рыло и т. д.
Снять комнату стоило 30 в месяц, квартиру — 50–80 рублей.
Ну, и остались книги. От восьмидесяти копеек до трех рублей. За восемьдесят нетолстая, а могла и за пятьдесят пять коп., честно говоря, — за треху толстый том на хорошей бумаге.
А на чем ездить?! Метро и автобус — 5 копеек, троллейбус 4, трамвай 3. Самолет Москва — Ленинград 20 рублей, купе поезда — 12. Общий сидячий Ленинград — Таллин — 4.50. Самолет Минск — Сочи — 37. Классов первых и эконом не было, все были и первые, и эконом. Первый появился уже к восьмидесятым, и стоил дороже на 25–30 процентов.
Такси! 10 копеек за посадку, 10 за километр. В 1978 тариф удвоили, первый месяц никто не ездил, потом, естественно, свыклись и смирились. Раньше можно было проехать Питер насквозь за рубль, потом стало за два с полтиной.
Междугородные телефонные переговоры. Их надо было заказывать заранее, прорываться, ждать. Или идти на переговорный пункт. На расстояние в среднем километров в тысячу — тридцать копеек минута.
Завершая перечень, я понял, что всегда ненавидел денежные расчеты. Моя любовь к арифметике хотела быть бескорыстной. Жизнь очень цинична. Украсть миллион и перестать считать деньги — что может быть прекраснее? По-моему, этот чистый порыв и лег в начало всей сегодняшней российской экономики. В которой цены совсем другие.
Нет! — я обязан по жизни назвать еще одну цену. Того, что меня кормило.
Пишущие машинки. Компьютеров-то не было. А написанное от руки нигде давно не принимали. Конторские машинки с широкой кареткой стоили до четырехсот, они никого не волновали. А портативные, личные:
«Москва» — 220. «Эрика» — 260. «Тревеллер» — 240. «Оптима» — 250. Я купил в комиссионке на Некрасова старую немецкую «Олимпию» за 160, и она безотказно служила мне двадцать восемь лет.
P.S. А квартплаты за комнату в коммуналке я платил два рубля, а трехкомнатная со светом и телефоном обходилась в месяц в десятку.

ДЕФИЦИТ


К первому сентября школьникам покупали тетради. Ну так их не было.
Тетради по русскому были для первого класса в густую косую вертикальную линейку и четыре горизонтальных на строчку: для высоты заглавных букв, для прописных и для элементов букв половинной высоты. Для второго класса серединно-горизонтальная линейка упразднялась. С четвертого класса тетради были в одну линейку, обозначавшую низ букв в строке. А по арифметике были все в ту же клеточку. Вот этих всех тетрадей и не было.
В первом классе были уроки чистописания. Мы выводили элементы букв: прямые, закругления, волосяные, с нажимом. Перышко желтого сплава (нержавеющая сталь с присадкой латуни) вставлялось в прорезь-зажим жестяного наконечника деревянной ручки («вставочки»). Оно макалось в чернильницу, коричневую пластмассовую «непроливашку». Ну так чернил тоже не было.
Родители договаривались с продавщицей «Культмага» («Культурный магазин», позднее переименованный в «Культтовары» — канцелярия, книги, игрушки, украшения. Обувь, одежда, мелочи. Еще были «Хозмаг» — мыло-корыта, и «Продмаг» — хлеб-вино-папиросы-макароны). Когда в магазин завозили коробочки чернильных таблеток, продавщица оставляла знакомым. Разводить надо было не таблетку на 200 граммов холодной воды, а на 100 граммов кипятка. Тогда чернила получались не водянисто-фиолетовые, а темные, густые, красивые. Если всыпать щепотку сахарного песка на кончике ножа, чернила темнели еще больше и приобретали дорогой зеленовато-бронзовый отблеск.
А на тетради сдавали деньги в школу. Потом выдавали по две пачки, полета штук каждому по русскому и арифметике. Иногда доставалось не всем. Менялись, одалживали. Кому-то привозили родственники, родители из поездок.
Советская ракета впервые в истории достигла поверхности Венеры! «Улетели наши тетрадки на Венеру!» — комментировали школьники: смесь сарказма с патриотизмом. Гражданская и экономическая зрелость наступала рано.
Авторучки уже появились. Авторучками нам писать запрещалось до пятого класса — чтоб не портили почерк. Разрешали с шестого. Авторучек тоже не было. Надо было ловить в «Культмаге» момент, когда они появились и еще не расхватаны. Лучшие авторучки из доступных нам были китайские. Это было ощутимое приобретение — до двух рублей родительских денег.
Классе в шестом же все пацаны просили у родителей велосипеды. Велосипеды были трех марок: «ГАЗ», «ЗиФ» («Завод имени Фрунзе») и «ПВЗ» («Пензенский велосипедный завод»). Велосипедов тоже не было, хотя почти все пацаны на них ездили. Их завозили в «Культмаг» раз в квартал, и договариваться надо было заранее. Все они были абсолютно одинаковы, двух цветов: черные и синие.
К пятнадцатилетию родительской свадьбы ленинградская бабушка прислала по почте тортик «пралинэ». Естественно, он именовался «шоколадно-вафельный». Он был обложен жато-мятыми газетами в сто слоев, но все равно немного покрошился. Его реставрировали растопленным в чашке пайковым шоколадом. Каждый гость получил по кусочку размером с пол спичечного коробка. Гости были в атасе. Тортиков «пралинэ» никто в Забайкалье не видел.
Также никто, кроме офицеров, не видел мяса. Офицеры получали пятикилограммовый на месяц мясной паек снятыми со стратегического хранения рыбными консервами. Но иногда из тех же закромов НЗ рубили свиные и говяжьи туши, отвисевшие в подземных ледниках свои 10 или 15 лет.
Мясо бывало на рынке, и стоило неподъемных денег.
Ваты не было никогда, но мальчиков это не касалось.
…Москва и Ленинград даже не знали, как живет остальная страна. Областной центр не знал, как живут районы. Райцентр не знал, как живут поселки и станции. Деревня и Москва были далеки друг от друга, как телогрейка от Парижа. Снабжение деревни стояло на следующей ступени после каменного века. В Москве была икра, в деревне не было хлеба — раз в три дня из «Автолавки».
Когда я попросил гантели, они были доставлены два месяца спустя с оказией из Читы. В облцентре они не то чтобы были, но бывали.
…По сравнению с этим такой областной город, как, скажем, Могилев, уже потрясал изобилием. Было не все, но претензия дефицита поднималась.
Все мужчины ходили в туфлях. Черных. Кожаных. Из заменителя еще не научились делать. Туфлей не было. На ногах были, а в магазинах нет. Надо было ловить момент. Спрашивать у продавщиц. Интересоваться у знакомых. Объезжать магазины города. Вдруг появлялись хорошие чехословацкие. Красивые, добротные, престижные. Но дорогие. Тридцать — тридцать пять рублей. Только на выход, и только для состоятельных мужчин. На каждый день искали рублей по пятнадцать — двадцать. Туфли носили год. Зима-весна-лето-осень. Другой обуви у нормального человека не было. Через год эта единственная пара разваливалась. Начиналась следующая покупка.
Ценнейшим приобретением было знакомство с директором промтоварной базы. Он клевал только на врачей, кассиров, автослесарей. Все лучшее покупалось по знакомству прямо с базы. Бартер: обмен лугами, то бишь должностным ресурсом.
Вся молодежь ходила в светлых коротких плащах. Выше колена. Перетянуты поясом. Хлопчатобумажные, без подкладки, желательно с пелеринкой. Бледно-серо-бежеватые. Очень красиво. Плащей таких не было нигде и никогда. Мне отец купил через два месяца с областной промбазы. Где брали остальные — информацией не делились.
В безумной моде были ондатровые шапки. Очень мягкий, теплый, красивый мех. Их продавали только партноменклатуре в спецраспределителях. В них ходили звезды спорта и эстрады, начальники и фарцовщики. Ондатровую шапку купил мне ленинградский дед. Поздно вечером он возвращался из метро под аркадой Гостиного Двора. Поддатый мужчина пропивал новую ондатру за четвертак. Она стоила восемьдесят, но только для имеющих доступ. У деда было с собой двадцать пять рублей. Он прислал мне эту шапку в подарок на семнадцатилетие. Такой не было больше ни у кого в школе. Я носил эту шапку пятнадцать лет.
С переездом в Ленинград амбиции росли, но смысл дефицита не менялся. Кому суп жидок, кому жид мелок.
Коробка шоколадных конфет была одним из чудес советского быта. У всех есть, но нигде не продается. Я не видел ее в магазинах. Коробки покупали в ресторанах. А также из подсобок, с черного хода, с баз и складов. Ее можно было купить иногда в вагоне-ресторане скорого поезда. Везде с наценкой. Когда я научился внаглую проходить в «Европейскую», симулируя музыканта филармонии напротив, я покупал коробки конфет в подарок наверху, у «Крыши», за барной стойкой, заказав выпивку и, опять же, изображая музыканта. КГБ пас «Европу» плотно, за несанкционированный проход в интуристовскую гостиницу можно было огрести неприятностей.
Бананы, такое впечатление, продавались раз в год, и всегда в августе. Словно приходил банановоз-стотысячник по ежегодному контракту с обезьянами. Бананы были деликатесом. Рупь сорок за кило. Мы знали, что в Африке это пища бедняков, посмеивались над собой и все равно в глубине души не верили, что негры в Африке жрут бананы вместо хлеба и картошки. Несколько дней они продавались со всех лотков, и ко всем лоткам не прекращались очереди.
Очереди стояли в рестораны, в кафе, особенно в пивбары. Заведений было мало, а желающих много. Час в очереди, два в очереди — это было нормально. Богатые завсегдатаи наводили знакомство со швейцаром и совали в лапу. Простые люди униженно ждали, пропуская ценных клиентов.
Черт его знает… и все это былонормально !
Нормально, что раз в год перед Новым Годом «выкидывали» апельсины или мандарины, и толпы терлись и сопели. Нормально, что за месяц до Нового Года невозможно было найти шампанское. Нормально, что за дешевым портвейном выстраивалась очередь, пока ценный продукт не кончался.
Однажды мы, четверо друзей из одной комнаты общаги, договорились в день стипендии, что тот, кому удастся достать нормальную выпивку, возьмет на всех, и ему отдадут деньги.
И в «Генеральском» я налетел на очередь за «Рымникским». Было такое неплохое «портвейное» вино в поллитровых пузатых бутылочках. Не то болгарское, не то румынское, — где там кого бил Суворов под этим Рымником?
Я радостно забил в портфель шесть бутылок по полтора рубля и полетел с таким счастьем в общагу. Друг Нюк встретил меня с непонятным выражением и открыл шкафчик. Там стоял рядок из шести бутылок «Рымникского». Он купил их на Первой линии.
В дверь вошел лукаво-счастливый Жека и выставил шесть бутылок «Рымникского». Наш хохот его не обидел, но озадачил страшно.
Последние шесть притаранил Костя, и в него тыкали пальцем, извиваясь на койках. Костя оскорбился, матерился, бил себя по голове.
Мы не сразу поняли, что денег нам никто не отдаст. Я впервые понял, что коллективное бессознательное существует, а не придумано Юнгом.
Выпить это было невозможно, а оставлять немыслимо. На дверь налепили листок: «Здесь наливают друзьям». Мы угостили весь этаж: друзья!
То есть неожиданное отсутствие дефицита приводило к недоразумениям и растратам.
Из уст в уста передавали истории, как простая ивановская ткачиха была включена в тургруппу в Австрию, они зашли в колбасную лавку, она увидела двести сортов колбас и потеряла сознание.
Но тема дефицитной выпивки требует завершения. На первом курсе в комнате возникла невесть откуда бутылка из-под джина «Бифитер» — видно кто-то из иностранных стажеров оставил. Бутылку тщательно и бережно помыли. Залили пол-литра родной «Московской» и плюс как раз стакан яблочного сока. Стык завинчивающейся пробки смазали конторским клеем, стерев потеки. И гордо пошли в гости туда, где могли налить, неся впереди ценный подарок.
Бутылка обошла круг, и каждый проявлял реакцию ценителя: цокали, вздыхали, делали жесты, говорили типа «умеют, гады». Желтоватый цвет напитка никого не смущал.
Отвинчивающаяся пробка чуть протрещала засохшим клеем — типа была запечатанной. Дегустация сопровождалась причмокиванием и констатацией превосходства ихней алкогольной промышленности.
Тогда мы раскрыли секрет. Общий смех вышел немного натянутый, из самолюбия обозначающий веселье. Народ был уязвлен и сконфужен публичностью своей серости. Мы понятия не имели, как выглядит джин и каков он на вкус.
В трудовых коллективах за месяц до 31 декабря сдавали деньги на шампанское. Кто-то со знакомством на базе или в магазине закупал несколько ящиков. По две бутылки на нос. В декабре шампанского в магазинах не было.
Средь бела дня рабочего я, молодой специалист, пригласил девушку в скромный ресторан «Чайка» — с неожиданного заработка. Мы хотели шампанского, и мы хотели мяса, — такое было настроение. В ресторане не было шампанского. И не было натурального мяса. Нам предложили сухое болгарское и котлеты под несколькими названиями. Я помянул Остапа Бендера-миллионера. Я в прямой форме предложил официанту заплатить сверху. Он в завуалированной форме предложил мне засунуть свои деньги в полость тела.
Экономика и психология связаны национальной идентичностью. Каждый август табачные фабрики дружно шли в отпуск. Мужики метались по магазинам и ларькам, как гибрид подыхающей мухи с шариком для пинг-понга. Курили всё! Мерзкие противные «Дымок» и «Яхта» — твердо набитые, сыроватые, негорючие, тошнючие, — шли за счастье. Но! Почему никому из нас не приходило в голову сделать себе запас на этот месяц, ведь из года в год заранее знали! — вот в чем загадка русской души.
Не держался у простого человека запас. Классовая психология. Социальный слой диктует натуре! Мама одного друга работала директором стола заказов — маленького, скромного, микрорайонного такого. Мы зашли к ней в гости на работу, и получили предложение купить чудного дешевого крепленого, не выставленного в продажу, для своих. У меня как раз был мелкий газетный гонорар, и на двенадцать семьдесят я купил десять бутылок. Коробку обвязали веревкой, и я привез ее на метро в свою комнатку на Желябова. Я запасся на десять дружеских контактов: в гости пойти с бутылкой, или зашедшего друга принять с наливанием.
Зашла в гости милая знакомая, юная журналистка, утонченное создание а’ля грузинская княжна. Я открыл бутылочку. И мы понравились друг другу больше, чем раньше. Выпили вторую бутылочку, и между нами засветились нити судьбы. Третья бутылочка шла легко, майским ветром. Трогательная девочка пила, как артиллерист.
Она вышла от меня через трое восхитительных суток, и с ней ушло мое винное процветание. Оба не вернулись.
Нет, ежедневная жизнь была ничего. Не голый, не голодный, не бездомный? Тогда отлично.
Жизнь отравляли праздники. Преодоление полосы препятствий выматывало. Поэтому в праздник я считал необходимым выпить с утра. Чтоб организм ощутил незаурядность свободного от забот дня.
Желательно было принести торт бизе-с-шоколадом «Аврора». «Аврора» продавалась только в «Севере» на Невском. Шестьдесят штук в день. Свой цех их делал ночью и доставлял к открытию. Летели сразу. Занимать очередь перед праздником надо было с шести. Позже не имело смысла. Самые крутые занимали с вечера — таких человек пять было всегда. Они жили неподалеку и уходили перекимарить по очереди.
В восемь часов уже стояли в пять рядов человек триста. Без четверти девять начиналось бурление и сдавливание. Без трех девять покрикивали сплющенные тетки, вмятые в закрытую дверь. В одну минуту десятого возникал тихий злой вой и экстремистские призывы. В три минуты десятого дверь открывалась, и никто не мог войти — очередь слиплась в ком, и передние выдирались из него, как мухи из ловушки, жужжа и колотя лапками.
Ты прыгал в направлении кассы, суетясь ногами и растопыривая локти. Совал руку вперед и старался сдержать крик до минимального приличия: «Шесть рублей! "Аврора”!»
Схватив чек, надо скорей сверлиться и тараниться к прилавку, где уже твердеет очередь. Там кооперация: одна занимает к продавщице, а вторая к кассе, и уже протягивает чеки через голову партнерше, и та берет пять «Аврор» на двоих, и у остальных щемит в тревоге сердце, а из-за прилавка продавщица голосит поверх голов: «Маша, "Аврору” больше не выбивай!!» И ты уверенно и нагло бросаешь в стороны: «Я уже стоял! Я уже занимал! Я отходил отсюда!» — и, не дожидаясь реакции, в эту долю секунды лезешь мимо, плюя на замечания и пожелания сдохнуть, и суешь чек продавщице: ох, кажется, семь тортов еще стоят за ней! Есть!!! Взял!!!
И, счастливый и слегка гордый удачей и собой, вылезаешь наружу, держа коробку с тортом над головой, чтоб не размяли. И те, кто еще только зашли, кто приехал в семь, смотрят на тебя как на человека высшего сорта и скромно смиряются.
Тьфу. Вот такая жизнь. Подавитесь вашими тортами, ничего не надо, как я ненавижу очереди.
К вечеру будут хватать за счастье любой тортик в любом месте. Однажды в темноте я волок большой и обычный торт, и был на лету перехвачен четверкой веселых девиц, и притащен в их компанию просто в приложение к своему торту. Торт компания приветствовала счастливым ревом, интерес ко мне был несравненно слабее и проявлен позже, по остаточному принципу, когда все вкусное кончилось.
Не хлебом единым!
На третьем курсе, после стройотряда, мы стали шить себе костюмы. Купить действительно модный и хорошо сидящий костюм было невозможно. Все шили.
Несколько дней я объезжал магазины. Тряпка по сорок ре за метр мне было дорого. Нашел гениальную за двадцать четыре. Синевато-серое мельчайшее букле эксклюзивного вида и красоты неописуемой. Три метра с половиной: на тройку с жилетом.
Лучшим из известно-доступных ателье считалось имени Крупской, под аркадой Апраксина Двора. В день принимали заказы на двадцать костюмов, двадцать первый оставался лишним. Славой лучшего закройщика пользовался некто Баранов. Считалось, что попасть надо к нему.
Мой дед жил на Садовой в ста метрах. Я занял очередь в час ночи и был пятым. На пару часов я отошел к деду поспать. Стоял ноябрь.
Я был пятым, но оказался восьмым. Баранов был уже занят, и я попал к Карцеву. Это был низенький жирноватый парень лет тридцати с неуверенной лакейской спесью на морде. Сколько бортов делаем? Два. Сколько пуговиц? Четыре, обшитые, квадратом. Сколько шлиц? Две. Какая длина? Две трети бедра. Брюки в бедре? Середина бедра чуть шире обтяжки, двадцать четыре, клеш от нижней трети бедра, внизу двадцать четыре, скос два сантиметра, сзади до верха каблука. Я давно и наизусть знал, чего хотел, и вымерял семижды семь. Карцев стал смотреть с оттенком свойского чувства. В тупик он меня вопросами не поставил. Он поставил меня в пример следующему заказчику и одобрил меня коллеге. В тупик он поставил меня позднее, когда спер ткань на жилет. Блудливо юлил про перерасход и совал деньги за спертые шестьдесят сантиметров. Себе, поди, жилет спроворил из моей ткани, холуй поганый.
Но где духовная пища?!
Изящнее всего я приобрел том «Всемирки» с Киплингом и Уайльдом. Я зашел в «Подписные издания» (замучишься подписываться, все по лимиту, по блату, по распределению на производствах), где эти издания ждали своего выкупа заказчиками. Полистал спрошенный у продавщицы том, достал треху, бросил на прилавок и быстро убежал с книгой под растерянный вопль про молодого человека.
Хорошие книги продавались «холодняками» — книжными спекулянтами — в известных дворах возле букинистических магазинов. Цена — от двух до пяти номиналов.
Чемпионами были «рыжий Мандель» и «большой Пастернак». Том Большой серии «Библиотеки поэта» стихов Пастернака шел за шестьдесят рублей, терракотовый однотомник стихов Мандельштама — за восемьдесят. В магазинах ими не пахло никогда.
Кроме инвалютной «Березки». Там их три рубля цены на обложке пересчитывались по официальному курсу на пять долларов — и стояли между икрой и матрешками. Иностранцы знали: лучший подарок в советский дом — такая книга. Хозяева были счастливы.
…За что ни схватись — все имело свою историю дефицита!
В 1966 «Лениздат» выпустил прекрасный однотомник Ахматовой. Толстый, емкий, рисунок Модильяни на белом супере. Тираж сто тысяч. Пересчитали на складе готовой продукции типографии — семьдесят! Матерились, давали выговора, усиливали охрану. Допечатали тридцать тысяч. Пересчитали. Шестьдесят!
Допечатали сорок, запечатав все двери и окна. Пересчитали. Восемьдесят. Плюнули на скандал, пригласили уголовку, установили наблюдение (видеокамер-то еще не изобрели).
Боже ж мий! Выносят под одеждой отдельные тетради печатного блока, чтобы сшить дома. Переплеты на спине. Блоки под юбкой. Приклеивают пакеты под электрокары. Грузят во вскрытый пустой бензобак фургона. Ночью с чердака спускают мешки книг на веревке во двор.
Вот как любил народ книгу!
Предварительная запись на ковры вошла в анналы. Стояли ночами, записывали очередь на ладони и делали переклички.
Это потом хрустальных ваз у всех стало много. А вначале их не было. А стоили дорого — шикарный подарок.
Если в моду входили сорочки с длинными уголками воротников — в магазинах были только короткие. Если носили короткие — в магазинах предлагались только длинные.
Молодежным дефицитом были джинсы, женским — колготки, мужским — кожаные куртки, дефицитом зажиточных были автомобили, дефицитом пенсионеров — кефир и творог. Нужно было приходить к открытию, к девяти часам, или заводить знакомство с продавщицей.
Экономически мы были дремучи. Преподаваемая экономика была наглой и бессмысленной галиматьей. Мы не понимали элементарного:
Дефицит — это когда денежных знаков больше, чем товаров, а цены фиксированы. Денег можно напечатать для народа сколько угодно. Цены устанавливает государство. И человек, думая, что работает на государство за двести рублей в месяц — работает реально за сто. Потому что еще на сто ему нечего купить. То есть нечего из нужного ему, желаемого. И он кладет деньги «на книжку». То есть отдает обратно в казну на неопределенно-долгий срок.
Оборонка была могучая. Социалка была неплохая. Хорошее образование, хорошая наука. А вот потребительских товаров для народа выпускалось мало. Это значит что? Это значит, что рабочая сила стоила дешевле, чем было написано в зарплатной ведомости. У тебя есть деньги и права на покупки — а купить нечего. Элементарнее и быть ничего не может. (Хотя «бесплатные» блага — реально увеличивают твой доход.)
А кроме того, государственное распределение — могучий рычаг управления, как учил еще товарищ Ленин с первых дней Советской власти. Раздавать — значит управлять: заставлять людей делать то, что нужно раздающему, т. е. государству. И спецраспределители дефицита для правящего класса — обеспечивали послушность и исполнительность советских управленцев: привилегированного слоя!
А плановая экономика неразворотлива. А благосостояние народа финансируется по остаточному принципу. Миллиард на стройку заводища — но сэкономим тысячи на квартирах для работающих. Миллиард на космос — но сэкономим на машинах для народа.
Нет в мире совершенства…
Ты накопил денег на кооперативную квартиру — но не имеешь возможности купить ее: недостаточно долго работаешь на этом предприятии, недостаточно долго прожил в этом городе, да у тебя на метр человеко-жильца квадратного не хватает до нормы включения в кооператив… да у тебя вообще прописки нет, пшел вон… товарищ.
Носков ведь не было! Вот их все и штопали! Вы думали, «гондон штопаный» — это фантазия сквернослова? Это перенос экономической ситуации на товары первой необходимости! Синоним предельной бедности и социальной несостоятельности обвиняемого.
Боги, боги мои. Все надо было «доставать». Ветчину, гречку, коньяк, книжные полки, лак для пола, капусту и трусы, дубленку, запасное колесо. Очередь на железнодорожные билеты была гибридом маслодавильни и мясорубки.
А приличную бумагу для рукописей мне дарили знакомые секретарши. Финскую. Выделенную для директорских приказов.
…И когда я, много лет спустя, захожу в магазин — и вижу в нем все! Свободно! Любое! Мне хочется плакать и жалеть тех, кто не дожил. И уже плевать, что цены бешеные, а водки паленые.
Последнее воспоминание. Картинка из жизни. Позор сердца:
Город Углич. Обувной магазин. День. Пусто. Посредине стоят два молодых негра, по виду студенты из Африки, — и умирают от хохота! Сгибаются пополам и тычут пальцами по сторонам.
Оскорбленные продавщицы молчат поджато.
Над стеллажами вдоль стен — надписи: «Обувь мужская», «Обувь женская», «Обувь детская», «Обувь зимняя», «Обувь летняя». И на всех полках — ряды черных резиновых галош. Больше ничего.
Обуви нет. Провинция. Они прибрали-украсили магазин как могли. В ожидании лучших времен, возможно. А что делать? Дефицит.

ЗАРПЛАТА

Кем бы ты ни работал, ты не мог стать богатым и не мог стать нищим. Практически никому не платили меньше семидесяти рублей, и не платили больше двухсот.
После девятого класса, получив в шестнадцать лет паспорт, я устроился на летних каникулах месяц поработать. Что производила скобяная артель через дорогу, я так и не понял. Артель называлась фабрикой, а я назывался учеником. Подай-принеси-протри-сложи-оттащи. Все, чему я там научился как ученик, это курить и глотать дрянь из горла залпом. Эти умения вызывали наибольшее одобрение коллектива. Мой несовершеннолетний рабочий день уполовинивался до четырех часов. Мне заплатили сорок рублей, десять я оставил себе на мужские расходы, а тридцатник сдержанно внес в семейный бюджет. Это были вполне ощутимые деньги.
Студенческая стипендия была тридцать пять рублей, повышенная — сорок три семьдесят пять. (В институтах пожиже — на двадцать процентов меньше.) Прожить на них было очень трудно, но выжить — можно. Этого могло хватить на пропитание и транспорт в стилистике жесткого минимализма. Но вообще почти всем помогали родители. Или желательно хоть иногда подрабатывать.
Потом я работал в школе пионервожатым. Чтоб задобрить директора и потом преподавать в старших классах. Я был длинноволосый, бородатый, хипповый и малоуправляемый. Дети меня раздражали. Раздражал пионерский идиотизм, из которого я вырос. Бесили усилия директора сделать меня массовиком-затейником пионерской дружины. За свой позор я получал шестьдесят рублей в месяц, посещая школу не каждый день и ненадолго. Образование для этой работы не требовалось. Нужно было отставание в умственном развитии и беспричинная живость характера.
Как воспитатель группы продленного дня начальной сельской школы я получал девяносто рублей. Пайка вставала у меня в горле. Это был хлеб христианского мученика, назначенного надзирателем. Повышенный ранее до преподавателя старших классов другой школы, я имел сто двадцать — плюс по десятке за проверку тетрадей и классное руководство. И никогда в жизни я больше не тратил столько сил и нервов на каждый заработанный рубль. Рубль аж коробился от пота.
Эти сто — сто двадцать в месяц позволяли снимать комнату, питаться, ходить в кино, выпивать изредка и иногда покупать что-то незначительное типа носков.
…Комбинат железобетонных конструкций, ЖБК-4 на улице Шкапина в родном Ленинграде. Какой контраст!.. Ноль образования. Покажи паспорт и трудовую. Второй разряд. Завтра к без четверти семь в цех. Двести рублей! Да, вибростол гремел, да, цементом пахло. А вообще не бей лежачего. Восемь часов с перерывом на обед и душем в конце, мыло-полотенце казенные, вышел за проходную и забыл все до завтра.
То есть. Образование и квалификация не имели отношения к заработку. Гегемон, то есть пролетариат, должен был получать свои сто пятьдесят — двести хоть трава не расти.
На четвертом курсе я подрабатывал кочегаром. Не на паровозе, в обычной угольной котельной. Сутки через трое. Утром и вечером накатать десяток тачек угля от бункера до рядом с топкой. Кидаешь пяток лопат раз в полчаса. Температуру воды сверяешь с температурой снаружи по графику. Хочешь уйти на пару часов — нашвыряй побольше и прикрой топку. Хочешь поспать ночь с полуночи до шести — нашвыряй топку под завязку и прикрой поддувало, чтоб тихо тлело. Все! Девяносто пять рублей, ноль образование, ноль квалификация. Против ста каторжных учительских после университета, куда еще надо поступить и надо закончить.
Это была пг’еинтег’еснейшая политика расценок рабсилы. Пролетариат неумственного труда был главным. Теряя статус, он проигрывал в деньгах. Передовой рабочий хорошего разряда мог получать нормальных двести сорок. И учился в вечернем институте, потому что передовой. Получал диплом инженера, становился мастером смены в своем же цехе, имел кучу головной боли за выполнение плана — и получал сто тридцать. Не лезь наверх!
Вот едет «скорая» на вызов. Водитель опытный, 1 класса, получает двести. В салоне: врач — сто, фельдшер — восемьдесят, медсестра — семьдесят. Двести пятьдесят на троих. В институтах учили, как быть бедными. Естественно, все работали на полторы ставки, часто молотили на две. И шофера прихватывали. Итого: врач — сто семьдесят, его водитель — триста.
Все молодые специалисты после вузов — врачи, учителя, инженеры, научные сотрудники, — получали по сто. Потом шли надбавки, подхалтурки, переработки, и они получали по сто пятьдесят — двести.
А работяге отдай двести на ставку сразу!
В необходимости срочно подработать, я как-то среди года устроился грузчиком на Московскую-товарную. В первый день думал, что умру, на второй пожалел, что не умер. Сорок тонн за смену, можно пятьдесят. Двадцать две копейки с тонны. Негабаритный груз — двадцать восемь копеек. Месячный расчет — двести рэ! За месяц втянулся. Здоровый, спокойный, мозг — чистый, как у питекантропа.
Мэнээс в Казанском соборе, музей религии то бишь, — сто рублей. Журналист в «Скороходовском рабочем» — сто рублей. Восемьдесят шесть тридцать на руки после вычетов подоходного и за бездетность.
Разве что лейтенант получал сразу двести, майор триста, полковник четыреста — звания, должности и выслуга росли параллельно. Офицерские погоны гарантировали хоть в непредсказуемом собачьем месте, но спокойный достаток.
Заработок инженера начинался от начальника цеха и директора завода. Там уже и триста, и пятьсот, и спецблага номенклатуре (к начальникам цехов это не относится, разумеется).
А товарищ научный работник жил прилично от старшего научного сотрудника и кандидата наук (двести пятьдесят) — и вверх. Доцент — триста двадцать. Доктор и старший — под четыреста. Профессор — четыреста пятьдесят. Плюс за заведование кафедрой, плюс за аспирантов, — получая пятьсот — шестьсот рублей, профессор был элитой общества: и ученый, и достойный, и состоятельный. М-да-с…
Круто зарабатывали шахтеры. Там триста было нормально. И четыреста нормально. И семьсот могло быть. До трехсот мог выгонять водитель автобуса или машинист.
На Крайнем Севере и «приравненных к нему районах» шел «коэффициент» до ста процентов — за место, и «полярки» — плюс десять процентов за полгода стажа там, иногда были шесть полярок, кое-где — до десяти. Три оклада делали человека хорошо обеспеченным: шестьсот вместо ста семидесяти. Плюс двухмесячный оплаченный отпуск, и раз в три года — оплачивались любые отпускные билеты. Вот полгода раз в три года северяне могли гульнуть по Союзу как богатые.
А богатыми реально и неофициально — были: официанты, мясники, продавцы комиссионок, ювелиры, известные портные, директора магазинов. Там, где деньги переходили из рук в руки. Бармен мог «зарабатывать» тысячу в месяц. «Зарабатывать» — это значит недоливать или наливать не то. Жулик, короче, ворюга мелкий. Это был свой круг со своими ценностями. Они осуждались официальной моралью, это ладно, но искренне презирались всеми людьми честными, и это их задевало. Перед ними могли заискивать, имея интерес, а все равно презирали. Они комплексовали. Пытались держаться высокомерно. Неожиданно начинали оправдываться в «разговоре по душам». Типа: а ты что, не взял бы?
Для нас они были — потребители без высших ценностей. Они паразитировали на узких местах. Они не любили строй, который не давал обладателю денег автоматический социальный статус. При возможности они часто валили за бугор — и бывали там потрясены ненужностью своих умений, непристроенностью и потерей положения. Ну кто такой мясник или официант?..
М-да. Нет занятия более дурацкого и увлекательного, чем считать чужие деньги. Но любого, кто не ворует, а зарабатывает, всегда интересует: а как вы жили? сколько вам платили? что на это можно было купить? Заботы рабочих людей везде одни. Стихи стихами, а хлеб-то почем был?
Кстати, платили до трехи за строчку, и с учетом потиражных хороший сборник мог принести элитному поэту трехлетнюю нормальную зарплату. Одна книга, переведенная на все языки народов СССР и братских стран, осыпала номенклатурного письменника золотым дождем на сумму в десятки тысяч рублей, сто тысяч, двести. Поэту-песеннику капало с каждого исполнения, он имел несколько тысяч ежемесячно и жил в другом мире на другие деньги. Преуспевающему драматургу — капало с каждого спектакля. Ох этим ребятам было с чего рыдать по концу Советской Власти, от которой они хотели больше свобод!
Между прочим, неплохо подрабатывал и андеграунд. Дворник — это давало служебную квартиру, пусть ободранную и в цокольном этаже («полуподвале»), но с отоплением и водопроводом, электричество само собой. И шестьдесят рублей. На две ставки — сто двадцать. А кто ту работу каждый день проверит? Времени свободного масса.
Кочегар газовой котельной. Двести рублей. Двухмесячные курсы для получения удостоверения. Сиди и подкручивай крантики, следя за форсунками.
Сторож автостоянки. Сто плюс чаевые.
Вахтеры разных мест. Семьдесят. А делать не надо ничего, сиди себе, иногда ключ выдай с доски или повесь обратно.
И везде — сутки через трое.
Такие работы старались передавать по наследству в своем кругу.
Мысль о том, чтобы ходить на работу годами регулярно, приводила меня в злобную тоску. Регулярная работа мне нравилась одна — за письменным столом. Еще и стола не было, и крыши над головой не было, а работа уже нравилась. От прочих работ мне требовалось одно: захотел — пришел, захотел — бросил к черту.
Работа на монгольско-алтайском скотоперегоне могла дать скотогону при удаче до пары тысяч в сезон чистыми. Наша бригада получила после всех вычетов по девятьсот на руки, и это было неплохо для голодранцев, даже очень неплохо. Можно было прийти и должниками, государственными алиментщиками: не дали привеса, потери в гурте, такое случалось.
А матерый промысловик в Заполярье мог в удачный год заработать на пушнине и рыбе тысяч до двадцати. Все зависело от года, от участка, от умения и удачи. Я увез тысячу семьсот и был счастлив как слон.
…Я стал писать постоянно с двадцати пяти лет, подал первые рассказы в журнал после двадцати восьми, первая публикация в журнале прошла в тридцать один. Рассказ, который я писал полтора месяца, был расценен в семьдесят рублей. Аванс за первую книгу я получил в тридцать три — пятьсот. Расчет — в тридцать пять: тысячу восемьсот.
И даже не молитва, но искреннейшее убеждение, мечта души, открытая Парню Наверху, была: Господи, если все, что я пишу, пишу так хорошо как могу, будет публиковаться безо всяких изменений, и я смогу получать за это среднестатистическую зарплату каждый месяц, — больше мне ничего не надо. Все, что сверх того, — это уже от Милости Твоей. А мне для счастья — выше крыши.

http://www.aldebarans.ru/all/93880-m-veller-mishaxerezada.html

Комментарии 1

larina
larina от 23 октября 2011 12:44
Спасибо,  напомнили молодость.  К первой части хотелось бы добавить, что были еще  то ли сигареты, то ли папиросы "Казбек". Сама как не курила, так и не курю, но  картонную пачку со всадником на  ее открывающейся части, помню, т.к. использовала  для хранения скрепок, кнопок. Ещё  первое знакомство со спиртным на праздник 1 Мая  с одноклассниками /9кл./ - был "Сидр". Вкуса его не помню, но бутылка  и  брызги "Шампанского", стоимость была чуть меньше рубля. Хотелось бы возразить автору  в том, что, как он пишет, бутылки собирали бомжи. Когда бутылки были по 12 коп.  бомжей еще не было. А бутылки собирали пьяницы, чтобы похмелиться да ребятишки   "на  мороженое и ситро".  В разделе  "Дефицит"  о велосипедах, хотелось бы добавить, что еще были подростковые велосипеды "Школьник" и "Орленок". Производителя не знаю, но думаю, что последний  произведен не в Украине,  потому, что   достался  мне от старшего двоюродного брата из Прибалтики. "Орленок" был  зеленого цвета.
И по разделу "Зарплата".  В те годы отец рассказывал, что один рабочий  отдавал в семью опреденную сумму, а остальное пропивал.  Его жена пришла к руководству и попросила уменьшить ему зарплату. Уменьшили, стал меньше пить. Жена снова к руководству -  просит  платить ему 120рублей. На что те ей ответили, что  для того, чтобы столько получать надо иметь высшее образование.
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.