Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

Травести Проза |
Люба торчала на лоджии и курила в раскрытую фрамугу. За окном вел затяжные бои май. Собаки загоняли на деревья кошек. Кошки огрызались. Воробьи дрались за корочку хлеба. Деревья нацеливали на спешащих куда-то людей побеги и выстреливали свежими листочками. В общем, повсюду шла война. И самым неприятным было то, что происходило это все на солнечном фоне. Впрочем, и солнце было какое-то не такое. Кромешное. Слепящее.
Недогоревшая сигарета трассирующей пулей вылетела из пальцев. Под окном раздался пронзительный кошачий визг.
«Завтра — понедельник, — думала Люба. — Завтра спектаклей нет». Завтра — выходной. Завтра можно зайти в гости к родителям. И тогда отец будет поминутно вздыхать, а мать — говорить, какая непутевая выросла у нее дочь. Ну почему — непутевая? Если нет мужчины, сразу — непутевая? Это сейчас — нормально. Сколько женщин сегодня, строя карьеру, заставляют себя даже и не помышлять о мужчинах и довольствуются мимолетными связями! А она, Люба, разве такая? И она ли виновата в том, что ей вечно доставались маменькины сыночки? А папочкины, что — лучше? Отпрыски новых русских, живущие на родительские «бабки» и совершенно искренне считающие, что им, отпрыскам этим, позволено все.
Бог создал мир. Или мир создал Бога? Это с какой стороны взглянуть. Шекспир сказал когда-то: «Весь мир — театр». Для него, должно быть, это было именно так. Он был великим режиссером. Наверное, он даже стал бы прекрасным телеоператором. Для Любы, наоборот, театр — весь мир. Для нее режиссер — посредник между миром и театром. Только так. Ни в коем случае не между театром и миром. Потому что театр — конкретен, а мир — сплошная абстракция. В театре расписаны все роли. В мире творится хаос, потому что нет режиссера. Бог со своими обязанностями не справляется. Его, должно быть, выгнали с режиссерского за неуспеваемость.
Кошачьи взвизги от попавшей на шкуру Любиной сигареты, наконец, прекратились. И тогда взвизгнул дверной звонок. Люба никого не ждала, но на пороге возник Саша. Бывший Саша с гвоздикой в одной руке. И с одинокой шоколадкой в другой. Люба любила шоколад, но не до такой степени, как Сашу с одинокой гвоздикой. Но сил дать от ворот поворот не было. Потому что завтра — понедельник. Выходной. Потерянный для жизни день.
Саша не сказал: «Я останусь». Он спросил. И тогда Люба пожала плечами, выудила из его рук шоколадку и прошла на кухню. Саша с минуту возился в коридоре, снимая туфли той же самой рукой, в которой держал цветок. Тот переломился пополам. Впрочем, это не имело никакого значения.
...Он не подошел к плите. Не поставил чайник. Он пристроился в углу, с надломленной гвоздикой в длинных пальцах. Люба посмотрела на цветок и разломила шоколадку. На плите шумел чайник. За окном шумели воробьи. Деревья стреляли юными листьями. Весна воевала — непонятно, с кем и за что. Любе воевать не хотелось.
Чай пили молча. Потом Саша наконец решился нарушить тишину:
— Как живешь?
— Завтра — понедельник, — сказала Люба. — Выходной.
— Я работаю... — отозвался Саша.
— Тоска... — проговорила Люба.
— Может быть, вечером?.. Купи билеты в кино. Встретимся где-нибудь...
— Я не хочу становиться взрослым! Вы слишком бездушны, взрослые! Вы забыли, что когда-то вы тоже были маленькими, вы променяли красивую сказку на... — внезапно взвилась Люба.
Впрочем, она, кажется, забыла текст. После «красивой сказки» должно идти что-то... Но вот что?
— Сумасшедшая, — проговорил Саша. — Ты что, сменила ориентацию?
Он сказал — «сменила ориентацию»? Нет, она никогда ничего не меняла в жизни. Просто вспомнила роль. Просто он был для нее слишком живой — десятилетний мальчишка, которого ей предстояло играть послезавтра. Зачем становиться взрослым, если взрослые убивают сказки? Зачем ей, которую все в театре зовут Любашей, — взрослые? Зачем ей эти умники, путающие травести с трансвеститами, а менуэт — с минетом?
— Сумасшедшая, — еще раз со вздохом проговорил Саша.
Он крутил между пальцами гвоздику и все-таки доломал ее. Швырнул на пол и поднялся. Любаша задумчиво-методично разламывала на мелкие кусочки шоколадку.
Хлопнула дверь квартиры, а спустя пять секунд — подъезда. Люба откусила кусочек — шоколад отдавал горечью. Подняла обломки гвоздики. Буднично опустила их в мусорное ведро. Вышла на лоджию, открыла фрагмугу и чиркнула зажигалкой. Огонек заплясал над сигаретой и погас, повинуясь пальцам. По двору бегала собачья свадьба.
Квартира пропахла Сашкиной гвоздикой — терпкой и горькой. Это было невыносимо. Любаша натянула узкие джинсы, футболку на голое тело, и вышла в нарождающийся вечер.
В пяти минутах шумела очередным праздником плотинка. Здесь Любаша чувствовала себя как рыба в воде. Неприметная маленькая рыбка, лавирующая среди таких же маленьких, похожих на нее, но — помоложе; среди безобидных и хищников, и вдруг... Кто-то наткнулся на нее, больно ударив плечом, обернулся и...
— Любаша, ты?! Господи, шестнадцать лет... А я тебя сразу узнал, ты не изменилась совсем, даже и джинсы — те же, да? Ну пойдем, где-нибудь пивка попьем... Или кофе? Что лучше — пиво или кофе?
Геворкян посмотрела на бывшего одноклассника почти неузнавающим взглядом и проговорила:
— Я пиво не пью.
— Тогда — кофе. Тогда — в кафе. Я шестнадцать лет тебя не видел, ну — где ты, как ты?..
Костик болтал не умолкая и был похож на окружающий их праздник — такой же шумный и бестолковый. Потом они сидели в полутемном кафе, и Любаша все время почему-то косилась на золотое колечко бывшего одноклассника.
— Ну что ты все время молчишь? Я знаю, что меня переговорить сложно, почти даже невозможно, и все, и я поэтому замолкаю...
«Как с ним жена живет?.. Я бы не смогла...»
— ...Ну как ты, сцену совсем забросила? Школьницей, я помню, занималась где-то, играла даже кого-то...
— Театр юного зрителя, — сказала Любаша. — Актриса-травести.
— Кто-о? — удивился Костик. — В ТЮЗе?!
— И ты не то подумал, — устало констатировала Геворкян. — Я играю детские роли.
— Девочек?
— Почему только девочек? — возмутилась Любаша. — Мальчиков тоже.
— Ну я и говорю... Слушай, а контрамарку как-нибудь, а? Я бы дочку сводил...
— У меня с собой нет.
— А дома? Дома-то наверняка есть, я угадал? Может, затаримся, и — к тебе? Или у тебя муж ревнивый?
— Нет у меня мужа. И контрамарок дома нет. И вообще ничего у меня нет, кроме театра.
— А если просто — в гости? Подумай. Затаримся, и...
— Ладно, — нехотя бросила Любаша. — Только без секса.
— Ладно. — Костик явно скис, но отступать не собирался. — Устроим вечер воспоминаний.

...Утром Любаша едва проснулась. Долго трясла головой, прогоняя сон. Все-таки поднялась. Прошлепала на кухню. Поставила воду под пельмени. В ванной долго стояла перед зеркалом. Из зеркала смотрел на Любашу симпатичный паренек лет четырнадцати; правда, накануне, похоже, перебравший шампанского.
— Я не хочу становиться взрослой! — заявила пареньку Любаша. Кажется, он ее не понимал. — Вы слишком бездушны, взрослые! Вы забыли, кто когда-то вы тоже были маленькими, вы променяли красивую сказку на жесткое порно!..
...Кажется, она и на премьере сказала точно так же. Кажется, никто ничего не понял. Кроме режиссера.
— Ты с ума сошла, Геворкян! Что за отсебятина?!
— Простите, Юрий Владимирович!.. Я больше не буду...
— Тебе пора менять амплуа, Любаша... Ты не можешь до пятидесяти лет играть десятилетних пацанов...
— Мне всего тридцать! — возразила Любаша.
— Тебе уже — тридцать.
— Но я же с пятнадцати лет в этом амплуа!
— Вот именно! Полжизни. Пора меняться.
— А разве можно измениться, если полжизни прожито?
— Ты выходишь из роли, Любаша! Это еще один повод сменить амплуа.
— Если вы, Юрий Владимирович, издадите приказ по театру, я подчинюсь. Но чтобы добровольно... Не ждите!
Главреж взъерошил остатки шевелюры и вздохнул:
— Ну что мне с тобой делать, Геворкян? Что?! Ну поиграешь ты еще год мальчиков-девочек. А дальше? Кого ты вообще можешь играть, кроме них? Злую волшебницу? Добрую учительницу? Маму? Господи, да за что мне такое?..
Режиссер злился. А Любаша никак не могла понять: из-за чего?
— Ну что ты смолишь, как сапожник?! Голос сядет. Десятилетний мальчишка с прокуренным голосом — ты себе это можешь представить?!
Глупо. У нее от сигарет голос почему-то становился все тоньше.
— Знаете, Юрий Владимирович, как говорит моя мама? Маленькая собачка и до старости — щенок.
— Маленькой собачке не нужно затушевывать морщины, — возразил главреж.
Геворкян промолчала.

...Люба выстрелила в ночь окурком. Он пролетел трассирующей пулей и скрылся. На улице стихала майская война. Любаша посмотрела на часы. Через две минуты начиналось лето.
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • Переклад з російської. Марина Цвєтаєва
  • ИНТЕРЛИТ. Международный литературный клуб
  • ТОТ, КТО ЛУЧШЕ МЕНЯ…
  • Дама с собачкой


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Октябрь 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123456
    78910111213
    14151617181920
    21222324252627
    28293031 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    Вчера, 00:10
    19 октября 1825

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.