Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

Перейти море Поэзия |
Ярослав Минкин
Перейти море


Моим бабушкам
Фруме, Риве и Фире посвящается…


Здравствуй, ба.
Ты даже не представляешь, как я хотел написать тебе это письмо!

Когда я пугался коричневого волка за ковром над твоей кроватью…
выгребал серебряные монеты на захламленных антресолях…
целовал тебя в щеку в знак расставания…
…Мне казалось, что жизнь – это поле, по которому все без оглядки бегут в свободный, предпраздничный лес. Только потом я заметил, что поле это – минное.

Чаще всего я сравнивал тебя с героиней Маркеса, позабывшей горечь войны и состарившейся на хлебе. Твой дед служил в оркестре, имел рыжую бороду и ни гроша за душой. Твои братья ушли под землю в 1941ом, как земляничные ягоды под солдатскими сапогами. Твои родители накопили 12 советских серебряных рублей и носили с собой в пыльной тряпочке, то и дело забывая о их существовании.

Когда начиналась война, ты была уже взрослой. Вы уехали в блокадный Сталинград, тягали на себе умирающие ошметки людей в замерзающий госпиталь, спасались на барже под проливным огнем.
Из войны ты помнила только теплую эвакуацию. Вы жили в хлеву, как святое семейство, ели солнечные дыни и горькие сухари. Ни о чем не жалели, нехотя возвращались назад.
А потом, летом 1945ого, замесили холодную глину с опилками, и построили дом неподалеку от обмелевшей реки Луганки, прямо на берегу возвращающегося из дальних странствий завода имени Октябрьской Революции.

Ты рассказывала мне все это перед сном, когда я водил своими несмелыми детскими пальцами по узорам ковра. Я боялся коричневого волка, не отходил от мамы и мечтал попробовать ту самую вкусную в мире дыню твоей эвакуации.
И тогда мне казалось, что жизнь – это всего лишь хлев, в котором заснул младенец, не подозревающий о существовании злого и коварного Ирода.

Ты рассказывала мне все это перед сном, и твоя кровать выглядела так: на панцирной сетке лежала огромная брезентовая перина. Такая огромная, что я легко прятался за ней, как за стогом сена. На перине лежала подушка, потом еще подушка, и еще подушка. Сверху – вторая перина, на которой спали мы с папой, и вновь подушка, подушка, и еще одна подушка.
Дальше шло покрывало, особенно тщательно взбитая подушка и прямоугольник шелковой ткани с желтой, ленинской бахромой. Не кровать, а Вавилонская башня!
Причем некоторые пододеяльники на подушках были вышиты крестиком, разноцветными мохнатыми нитками.

Когда я боялся коричневого волка, ты работала в доме быта, окормляя глухонемых, и учила меня языку жестов. Из этого языка я запомнил почему-то только букву «о» и несколько фраз, к языку жестов никакого отношения не имевших:
Шлемазул.
Дрени декоп.
Дрекмекфефер.

Я не понимал значения этих фраз, осколками мертвого языка вонзавшихся в мои детские воспоминания, я не мог прочитать загадочных символов на замусоленной табличке, лежавшей годами в ящике кухонного стола. Только однажды ты достала эту табличку и сказала: «У вас есть иконы, а у нас – только это». Сказала, как отрезала.

Шли годы.
Я становился перекати-поле, увлекаемый ветрами странствий, заносимый снегами возмездий. Я носил в волосах перо дивной птицы, наматывал на руки нитки с цветным бисером, бродил по ночам вдоль трамвайных рельсов.
И тогда мне казалось, что жизнь – это мы – пальцы, сжатые в кулак истории. Я смотрел вдаль и видел туманную кромку свежевспаханного поля жизни. Будто пророк Иезекииль, перед видением – упорно не замечая костей человеческих у себя под ногами.

В те годы твои глаза совсем перестали видеть, а в старом глиняном доме провалилась крыша. Не смотря ни на что, ты ходила туда собирать пожелтевшие листья и раздавленные абрикосы, подставлять дождю ржавые миски и разбитые корыта, чтоб поить бесплодную яблоню, скрюченную в три погибели от тяжести лет.

Я смотрел тебе вслед, и бисер осыпался с моих опустившихся рук.
Незадолго до встречи с родными ты крестилась. Слов становилось все меньше, ладана – все больше. Ты уже не попадала ключом в скважину, перестала вставать с кровати и однажды не проснулась. Я поцеловал тебя в щеку и закончил свою последнюю обойму стихов.

Спустя полгода на антресолях нашлась тряпочка с серебряными монетами.
И я вдруг понял, что, в конце-то концов, между нами окажется пропасть, через которую даже тебе, дочери Авраама, к нам, в плач и скрежет зубов, не дойти.
Потому что жизнь – это море, и его можно пройти только двумя путями – по дну, и по глади. Но я не пророк и не Мессия! Я начинаю тонуть, когда волны отчаяния подступают к горлу!

До скорой встречи, ба!
Помаши мне рукой с того берега моря.

Вот тебе моя последняя обойма стихов.


Молчание
С каждым ветром сильнее я слышу биение сердца,
С каждым ветром сильнее к себе меня манит земля.
На обугленный снег опадают замерзшие птицы –
этот проклятый город опять осаждает зима.

И одиннадцать лет ее голос не вносит покоя
в наш заставленный окнами дом. На морском берегу
припадает к воде ослабевший в скитаниях голубь,
не спешит шевельнуться засевший в утробе крикун.

Через полчища снов мне уже никогда не доехать
до оливковой родины. Чувствуя соль на губах,
в день, когда я умру, на вокзале, ливанские кедры
из замерзшей воды соберут мне снежинки в кулак.


Апостол Камень
У этой пропасти – только один край
прости нас, Господи.
А дальше – море, черное, как стекло.
Каждую ночь ему снится, что мы приезжаем:
я захожу в трамвай,
я кладу свой измятый билет на язык компостера –
и он клацает языком.

Знаешь, смерть – это не выход, просто в кирпичной кладке
благословенного бунта, блаженного саботажа
есть белый кирпич несносной твоей ладанки
а за ним – целофан с заржавленными ключами.

На том и спасибо.
Спасибо, апостол Камень.


Сны накануне…
1.
Тебе снился город
с туннелями на окраинах
с черными обелисками пятиэтажных домов.
Тебе снились пустые перроны
лесные проталины
к северу от которых шумно дышала дорога.

2.
Тебе снился дом, на окно которого
каждый день и каждую ночь
прилетала ни то курица, ни то горлица,
ни то голубица с оторванною головой.

Я выходил на балкон с легкостью обреченного,
я говорил ей: «Послушай, такая весна кругом!»
а она, от запекшейся крови черная,
смотрела на нас в упор.

И тогда
опустив глаза
задыхаясь от собственного бессилия
я шептал ей что-то вроде: «лети, лети…»
а она
человеческим голосом нечеловеческой силы
отвечала: «Мы сами в ответе за тех, кого приручили».

3.
Тебе снился стол,
заставленный кружками с выпитым и не выпитым чаем.
…в доме ни одной ручки
ни одного ножа…
с выпитым – тех, кто ушел.
с не выпитым – тех, кто не чает
вернуться.
В центре этого хаоса -
я:
газовые цветы пламени,
руки в волдырях и ожогах,
окна, подернутые пеленой.
Я – спокойный и уверенный –
ем сырое человеческое мясо.
Так делали все герои!


…Это не стихи, ба. Это предчувствия.
Помнишь, тебе приснился сон, что ты ищешь меня по пустырям, на окраинах, и своры одичавших собак гонятся за тобой? Я знаю, ты хотела меня защитить, хотела принести мне воды с того берега моря. Может быть той самой, что едва сочится у подножья Медведь-Горы.
Но меня не было рядом. Меня всегда не было рядом. Именно поэтому, я хочу, чтоб ты прочитала мое письмо.


***
Семь недель траура, чтобы начать с начала.
Ты кладешь на язык колосья моих стихов,
забывая о главном: ни гавани, ни причала –
меня больше нет на картах твоих обручальных –
меня больше нет, морская моя любовь.


***
«Кач-кач, кач-кач…»
Говорит он
И несуществующие линзы несуществующих очков
Запотевают.

Нам долгое время казалось, что мы живем накануне великих свершений
Поезда дальнего следования
Лишенные огней полустанки
Рассыпанные по столу
Карты, с заведомо ложными границами государств
(Которые мы запросто не замечали)
Таможни, таможни, таможни
Сны, в которых нас так и не удалось настигнуть
Так и не пришлось спасти.

Псевдонимы, сменившие имена,
Из которых выныриваешь, как из кипящего мазутного озера
Нашей с тобой славы.

«Ту-ту…»
Говорит он.

И горящие сосны
Хрипло стонущие на ветру сосны
Чернеют
на опухших от снега глазах.

Нам все еще кажется, что время…кого-то да лечит.
И вертолеты надежд
Зачерпнув твою горько-соленую воду
Несут в металлических коробах
Бесконечную тину
Чтоб обрушить на вспыхнувший лес.
Горя – поровну.
Гармонист, захвативший диспетчерскую
и наяривающий полонезы,
Задирающий солнце медведь – для него…
Одинаково бесполезны.

«Бог»
говорит он.
«Бог» – отвечаю я.
И несуществующее зеркало его рук
натыкается на дыхание.


Вербное
Он спал, как спят на снегу дельфины,
как спят пожарники – снами - маревом.
Он спал и видел, как точат финку,
что бы распутать Его дыхание.

Он спал в издательствах, в лепрозориях
свинцом под кожею, как преамбула.
Ты выжигала Его азотом.
Он спал, когда я пришел за ампулой.

И два архангела в холодильнике
Благословляли Его дыхание.
Он спал, как мамонты спят на льдине.
Он – спал. Архангелы – задыхались

И вот
в день весеннего солнцестояния
ты варишь нам зелье из крапивы и папоротника
тщательно выискивая цвет:
зеленые бубышки
и злые красные огоньки –
«Чтоб вернуться!».
Он – просыпается –
Мы – выпиваем зелье.


…Знаешь, ба. В своих стихах я перестал обращаться к людям.
Сейчас я пишу только о внутренней смуте, настигшей меня. О том, что людей нужно жалеть вне зависимости от их убеждений, цвета, религии.
Иногда меня охватывает чувство, что мы давно идем по дну. Я почти слышу хруст морских ракушек под гудящими от сорокалетней ходьбы ногами. Вот-вот волны сомкнуться над головой, поглотив нас, покончат с этой бессмысленной и беспощадной погоней всех за всеми.
Не волнуйся, ба. В последние минуты я буду петь…


***
бабочки в кружке с твоим молоком
сны, начиненные прошлым сквозь зубы
раненой мельницы грустного зубра
с движимым к центру желудка кульком –
нам протянувшая руки озноба
тьма катакомб.


Ночь отъезда

город А
Дверь закрывается. Город набит битком
спящими братьями, яблочным молоком.
Люди из прошлого к сумеркам исчезают.
Ты, не ответив ни на один звонок,
молишься морю: только бы уберег
В зареве поезда мнущую небо стаю.

Дверь закрывается…Связка полна ключей.
Свечи и лампочка мне удлиняют чек,
но в помещении, вспыхивая, сгорают.
Лучше лампады масляный фитилек
и еле слышно (чтоб не будить ее)
думаю за полночь о лепестке герани.

Каждому городу время отводит срок.
Яблоня к яблоку, чтобы не проросло,
лица, которые видеть уже не будешь.
Бывшие братья взялись тебя лечить,
в зимнюю ночь ты потерял ключи,
дверь закрывается. Спит голова на блюде…

город В
Мир полон ветоши. Шаркающих шагов.
Малая лепта – козье пить молоко,
прятаться в варежку снежного правосудья.
Выпало лето с берегом-киселем!
Три дня до этого – думал, как о своем
о сталактитах плавящихся сосулек.

В городе праздник: очереди в травмпункт.
Как семиклассник, спрятав во рту типун,
около моря дед продает маклеру,
выдав за яблоки – «только для россиян!».
Ест лебедей спившаяся семья,
пряча на счастье в комнате перья и клювы.

Дверь закрывается. Нужно вернуть письмо.
Пальцы герани в сумраке за окном,
и Соломея в этот раз позабудет
выпросить голову ангела. Как итог
я отослал обратно тепла глоток,
сделав пометку: «ваш получатель умер».


Предчувствие

Во втором часу дня
радио, не прекращавшее вещание тридцать пять лет,
замолчало.
Люди делятся на тех, кто чувствует запах смерти и тех,
кто его источает.

Только письма, гниющие на шкафах, фотографии прошловечной давности
теплятся в паутине.
Дождь попадает внутрь детей на скамейках летнего кинозала –
зрители столь пустынны,

Что выхватив каплю на темени объектива, оглянувшись вокруг, понимаешь
как нельзя лучше:
Все, что мы видели, включая себя в мути зеркала, мир –
одиночество.


Жизнь ничтожно мала по сравнению с ртутью, рассыпанной по полу.
Ты – чрезмерно
скоропортящийся продукт: две недели дышалось легко, но уснув
перед смертью

Понимаешь, что больше не вправе удерживать жизнь, запускать в себя воздух.
наутро
Среди мраморных плит, полумесяцев, звезд и крестов на погосте
опустишься в мокрую.

В этот миг люди столь далеки от ненужного дома, квартиры, страны, континента –
им прошлое чуждо.
Ты лежишь под дождем, различая лишь голос земли, насыпаемой сверху
И Бога предчувствуешь.


Кочевное

От соленой воды на губах заживет изумруд
поцелуев на ощупь. Младенец растопчет младенца.
Нам достался свинец с придорожных, таинственных губ
в оцинкованном море – и с этим придется смириться.

День стирает тебя, но кулак, ухвативший туман,
наотрез отказался отдать полоумные письма
из горящей груди – перервавшая нитку тепла
дребезжащая муха прожжет атмосферу как выстрел.

Значит, мертвое море настигнет мои города,
на четвертом рассвете из недр всплывают пришельцы.
А в проклятом тумане наткнувшиеся на радар
допотопные души перевоплощаются в шелест.

Отдающему кровь стране госпиталей и больниц
компиляция фактов заброшенной головоломки –
разворачивать спятивших в горькой воде кобылиц
к неизбежной беде за твои вечнорусые локоны.

И такая оседлость – у мертвого русла реки!
у пророчицы Анны, у птицы, идущей на убыль –
для кочевника, с детства не знающего берегинь,
Дом – вместилище страха, синюшные губы Иуды.


***
Разбираясь в себе вдруг нащупываешь негатив:
фотографии Бога со временен не желтеют.
Ты получишь письмо, но не будешь знать, что же с ним делать –
Я, в заветном кармане, найду долгожданную жизнь.


Вот и все, Ба.
Так ставят точку.
Не суди меня строго. Никто не вправе судить человека, обернувшегося в соляной столб. Трудно смотреть вперед, не оборачиваясь на город, в котором ты оставляешь все: любимых близких, друзей. Соль – это сон, вечное забытье.
Пусть дожди сравняют его с землей, вберут в себя эти человеческие кристаллы горя и превратятся в слезы.
Помни, ба. Ты должна помахать мне рукой.


***
Как корчится медлительный состав
На кольях проползающих прожекторов.
Мир выпал из-за пазухи Христа
Мир крови пригубил идоложертвенной…
Меня не стало.
 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • Только мечты
  • Я ранен блеском утренней зари...
  • Обречённые на пытку детством
  • Монолог дома (стихи)
  • Импрессии


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Февраль 2020    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
    3456789
    10111213141516
    17181920212223
    242526272829 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Мегалит


    Лиterra


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    25 февраля 2020
    СОNТRА SРЕМ SРЕRО!

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.