Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

МОЕ МЕЖСЕЗОНЬЕ Поэзия |

 

 Лада Федоровская


МОЕ МЕЖСЕЗОНЬЕ

Мороз и снег, а всё ж зиме конец,
Весна цветет румянцем нетерпенья,
И, приоткрыв фамильный свой ларец,
Перебирает втайне украшенья.

Для вишни — подвенечная фата,
Ветле — сережки, ландыши — поляне...
Уж если красота, так красота,
Азарт даренья, а не подаянье.


В короне зимней тают жемчуга —
Проталинки видны то там, то тут,
Весне нет дела до потерь врага,
Ведь ей к лицу янтарь и изумруд.

Зима спешит на Полюс — срок настал,
В последний раз глядят глаза в глаза,
В одних — неяркий голубой опал,
В других, как всплеск, густая бирюза.

Я на черте меж ними — от зимы
Остался мне ухода знак — озноб,
С весной давненько разминулись мы,
Всё ж обновлю к апрелю гардероб.

Хорошая пора — от двух стихий
В душе полнее чувство бытия...
Снежинка с лепестком летят в стихи,
И где-то в межсезонье этом — я.


ПОСЛЕВОЕННОЕ ТАНГО

Александру Огневу
С трудом выхрипывая звуки,
Пел допотопный патефон,
От жажды жизни, не от скуки
Подошвы драили бетон.
И я, подросток в платье старом,
Глядела с робостью в лице,
Как в танго проплывают пары
На нашем школьном танц-крыльце.
Аккордов томных власть и сладость!
В тех ритмах, приоткрывших даль,
Была незнаемая радость,
Была нездешняя печаль.
Волшебным танец тот казался —
Ах, шаг вперед, ах, два назад...
На краткий миг призадержался
Возле танцующих — солдат.
Свет падал, бликами играя
В его медалях и значках,
Клубилась гарь пороховая
В его задымленных зрачках.
Он мне тогда казался старым,
Совсем молоденький солдат,
Сказавший голосом усталым
Как будто вовсе невпопад:
— Гляди бойчей, сестренка,
Поймешь через года —
Танцующие танго
Красивые всегда!
Поверила я сразу — и что тут не понять?
Мне так тогда хотелось красавицею стать!
Я танго танцевала с утра и дотемна,
И упоенье танца открылось мне сполна.
Я многое забыла, а это — не смогла,
И давнюю картинку мне память сберегла —
Как скачет по бетону, уже почти впотьмах,
Галчонок тонконогий в разбитых башмаках...
Потом сменялись годы, заботы и края,
Но чувствовать особой себя привыкла я.
Дурнушкой оставаясь, светло по жизни шла:
Хотела быть красивой и, знаете, — была.
Солдатик тот случайный, сам Бог тебя послал,
Чтоб девочке печальной ты главное сказал:
— Гляди бойчей, сестренка,
Поймешь через года —
Танцующие танго
Красивые всегда!


ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ

Выламывая ноги, гололед
Глаз не давал поднять от тротуара,
И я, не самый ловкий пешеход,
Наверно, не увидела б пожара,
Что в небе разгорался в этот миг,
Студеный, как бывает лишь в Крещенье,
Но кто-то тронул вдруг за воротник,
Как будто робко попросил прощенья.
То извинялся дикий виноград,
Что веткой зацепил меня недаром,
Я подняла глаза... ну, а закат...
Закат пылал, вот именно, пожаром.
Клубилась огнедышащая ярь
Багрово-синим, алым и лиловым,
Ошеломляя нынче, как и встарь,
Но что-то было в этот раз и новым.
Впервые в долгой путанице лет,
Как за земную тусклость воздаянье,
Вдруг подарило небо дивный свет —
Спокойное зеленое сиянье.
Был этот луч — как чистый изумруд,
Без примесей, как все, что драгоценно,
И вмиг забылся мерзлый неуют,
Душа рванулась юно и смятенно.
И вспомнилось — в один из хмурых дней
(О, эмигрантские скупые будни!)
Зеленый луч из комнаты своей
Увидел во французском небе Бунин.
Он написал об этом в дневнике,
Он удивлялся — до чего ж зеленый!
И карандаш дрожал в худой руке,
Несытостью всегдашней истомленной.
Да как же я могла в душе роптать —
С пустой авоськой, мол, изволь тащиться! —
Коль гений осужден был голодать
И постной пробавляться чечевицей!
Да если бы и вправду было так,
Что бог меня в моей судьбе обидел,
То разве не удачи редкой знак —
Увидеть то, что прежде Бунин видел?!
Слеза скатилась, след ее горюч
На коже, занемевшей от мороза,
Но смотрит мне в глаза неизъяснимый луч,
Прозрачный, словно бунинская проза.


ВОКЗАЛ НОЧНОЙ
*по дороге на научную конференцию*


Я еду в ночь. Сижу среди бомжей,
Ночной вокзал все глуше, молчаливей,
И сквознячок под полночь стал свежей,
И неуют томительней, тоскливей.

Ну, час еще — и буду я далёко,
А там — опять дороги на полдня,
Зато потом симпозиум высокий,
Не осмеяв, послушает меня.

Пока ж — надсадно хлопают дверями,
И замирает в полнакала свет,
И личности с немытыми кудрями
Ведут в углу недобрый свой совет.

Иду на воздух. Взвизгнув тормозами,
Такси — в пятне рекламного огня,
И школьница с бульварными глазами,
Как старшая, взглянула на меня.

А в зале тащат сумки «челноки».
Туда-сюда... Беднягам всё неймется...
И женщина, сорвав кольцо с руки,
То водку пьет, то плачет, то смеется.


Старик, поднявши с пола свой картуз,
Тасует мелочь — кучка быстро тает.
И нищенства пожизненного груз
Уже привычен и почти не давит.

Мужчина — почитать, как видно, рад —
В очках напрасно стекла протирает.
Ну, вот — отправил книжку в дипломат,
Чудак, да кто же тут еще читает!

И кажется, что все мы здесь бомжи
И что страна нам больше не знакома.
Ну, что же, господа и госпожи,
У нас у всех — ни родины, ни дома.

Но души наши не сошли к нулю,
Пусть время нас не радует, а губит.
И я вас всех немножечко люблю
За то, что нас страна своя не любит.



БЕССМЕРТНЫЙ МАРШ

И снова День Победы... Спозаранку
Доносит марш мотив свой роковой —
Какая-то безвестная славянка
Прощается с любимым иль судьбой.
Сегодня нет парадности привычной,
Потерянность царит, а не подъем.
Фронтовики в колонне горемычной
Как будто не на празднике своем.
Как будто так — неглавная подробность,
Не сила, как когда-то на войне —
По-мародерски карьеризм и подлость
Их победили в собственной стране.
В день, от наград окопных золотой,
Их наградили... килограммом манки.
Мне душу рвет «Прощание славянки» —
Униженности дух витает над толпой.
Тут что-то очень важное распято:
Присвоивши Победу, как барыш,
Вышагивает пошлость толстопято,
Как будто воровской глумливый шиш.
Да на виду, да во главе колонны!
Ее и трехдюймовкой не проймешь!
Я жмусь в тоске под красные знамена,
Чтоб унялась негодованья дрожь.
И пусть полотна эти огневые
Для снобов «исторически грубы»,
Грубы иль не грубы, зато — живые,
А прочие — не из моей судьбы.
Как ни беснуйся — знамя над рейхстагом
Оставило свой отсвет на века,
Освящено и подвигом, и прахом,
А те вон — нацсимволика пока.
Враз учрежденные бессильной силой
На гребне политической тщеты,
Они — не независимости символ,
А знак упадка, горя, нищеты.
Мне ненавистны прошлого тираны,
Новейшие противны хапуны,
Но мне болят, пусть и чужие, раны,
Терзает разворованность страны.
Зачем я здесь? Почти самоглумленье —
Глядеть в затылок прытким наглецам.
Но... есть святая верность поколенью
И нужное, как жизнь, доверие к отцам.
Сама природа не выносит фальши —
Цветок Победы, майская сирень,
Так не идет к прикидам пестрым вашим
И так к лицу солдатам в этот день!
С потертых снимков молодые деды
На нас с пытливой ласкою глядят...
Да мы же все, как есть, из Дня Победы,
Хоть и родились поздно для наград!
«Прощание славянки»... Есть такое,
Что свято помнит этот старый марш —
Бессрочны честь и мужество людское,
И краткосрочен низости шабаш.
Бессмертен подвиг — и вечна колонна,
И что б ни ждало — я за честь почту
Идти за ней, светло и неуклонно,
Хотя бы в замыкающем ряду.


НА СКЛОНЕ

Наука объяснила все давно,
Но притаилась истина в поверьях.
Вот коль природе мыслить не дано —
Откуда же задумчивость в деревьях?

Перебираю сказки наугад,
Припоминаю старые преданья,
Ведь не бездумны полночь иль закат —
Так нет ли на причину указанья?

Не объяснит ученый никакой,
Хоть слушай всей душой, а не вполуха,
Откуда у реки такой покой,
Как будто ей присуща сила духа.

А, может, у природы разум свой,
Хранящий и от фальши, и от позы,
А в нас сидят пороки, как занозы,
И неизбывна ложь, хоть волком вой.

Несуетен цветок или поток,
И облака движенье самоценно,
А нашей куцей мысли поводок
Нас возвращает в хаос неизменно.

Не думу думать, а соображать
Сподручней нам, от пустоты болтливым.
Хожу на речку душу врачевать
И за молчанье поклониться ивам.

Состарившись под бременем тщеты,
Скользит наш век у вечности на склоне,
Но на подходе в завтрашней колонне
Всё те же новобранцы суеты...

Извечно беспорочен белый свет,
И лишь на нас вина за злую пошесть:
Ведь миром, ухмыляясь, правит пошлость,
А, кроме нас, ее в природе нет.


В ПУТИ

Георгию Найде
Мужские руки на руле —
Летит машина!
Асфальт не виден в полумгле —
Лишь свищут шины.
В полете мы иль на земле —
Не так уж важно.
Мужские руки на руле —
И мне не страшно.
Водитель вовсе не лихач —
Он просто весел,
Но бес, завистник и портач,
Накуролесил.
Послал нам дождик на асфальт,
Козу с семейством,
И тут уж, будь ты трижды хват,—
Хоть плачь, хоть смейся.
Мы все ж вписались в поворот —
Лишь свист и скрежет!
Поменьше б скорость — занесет!
А пусть! Удержит!
Но не унялся бес, маня, —
Шоссе взбесилось,
Сережка с уха у меня
Стремглав скатилась.
Бросок, толчок в последний раз,
И бес — за нами.
Водитель молча жмет на газ,
Блестя глазами.
Нам подсветила путь луна,
Не мгла — сиянье.
Понять пытаюсь, в чем она —
Суть обаянья.
Мужским рукам послушен руль,
Им всё — по праву.
В такие б руки не «Жигуль» —
Саму державу!


В СУМЕРКАХ

... И что-то нежное опять дрожит в душе,
И легкий вздох срывается невольно.
— О чем ты? — говорю себе я. — Полно!
В порядке все, и дождь прошел уже...
О чем? Да разве мне понять дано,
Зачем утих в покорной ласке ветер,
И луч последний не зловещ, а светел,
И тени бродят, как в немом кино.
Одна облокотилась на окно,
И в сумерках непоздних засквозило
Лицо, что так любимо мною было,
Но, видит бог, разлюблено давно.
Проплыл знакомый силуэт плеча,
Донесся голос — преданно-усталый,
И хоть не май, а март ознобно-талый,
Сирень пахнула, ноздри щекоча.
Я не люблю теней, мне ни к чему
Тревожиться о том, неповторимом,
Мне эта память больше не по силам —
На свете, видно, есть предел всему.
И вечер был так кроток и хорош,
Так тих, так простодушно-бестревожен...
Неужто дар забвенья невозможен
И от себя вовеки не уйдешь?
Но снова нежность теплится в груди —
Опять не избежать мне наважденья!
И с нотой виноватого прощенья
Шепчу во тьму: — Постой! Не уходи!



ЦВЕТЫ НОЧНЫЕ

Как майская внезапная гроза —
Тревожить сон у мая есть привычка —
Сквозь ночь прогрохотала электричка,
Шокируя окрестные леса.
Я, сидя в напряженной тишине,
Всё думала и света не светила.
Луна со мной невнятно говорила,
Зависнув, словно медальон, в окне.
Упала капля, будто нота «соль»,
И сумрак вновь недвижный и безмолвный...
Но вдруг шаги... И стук — как знак условный,
Как тайного свидания пароль!
Открылась дверь, мелькнул мгновенный свет.
Раздался голос, хриплый, как с мороза:
— Возьмите, это вам... Ночные розы...
И руку уколол сырой букет.
Был откровенней всяких слов и фраз
Их странный цвет — как эта полночь темный,
И аромат поплыл, почти греховный,
Волненьем тонким отзываясь в нас.
В нем жил еще последний перегон,
Последние цветы в подземном переходе,
Последний день с надеждой на исходе,
Несущийся во тьме пустой вагон.
Но вот все в мире замерло для нас,
И, как судьбе, мы отдались молчанью:
Слова — они во вред очарованью.
Их не было тогда... Их нет сейчас...


В ПОЛНОЧЬ

Тревогу, что ли, заглушаем шумом?
Но небо будто вправду взорвалось:
Столетие почтить решили гулом —
Стрельба идет и залпами, и врозь.

Припахивает серой откровенно
Та канонада адская петард,
И Сатана глядит недоуменно,
Бесовству нашему как будто и не рад.

Натужное веселье полунищих —
Над гибельным распадом фейерверк.
И зная, что добра уже не сыщем,
Мы, словно зомби, тупо смотрим вверх.

Змеиное шипенье, треск разрыва —
И снова россыпь мертвенных огней...
Но, боже мой, великолепье лживо!
И света нет в простой душе моей.

Но будто силой тайного завета
Утих шабаш... Лишь легонький хлопок...
И долго падала последняя ракета,
Как ангелом оброненный цветок.


И ДЛЯ МЕНЯ САМОЙ...


Когда в железо забраны все двери,
И уж не знаем, что еще закрыть,
Стыдясь чего-то и чему-то веря,
Душа без панциря и хочет нежной быть.

Побереглась бы птичка-невеличка,
Сегодня сантименты не в ходу,
Сейчас не ключик ко всему - отмычка,
Того гляди — нарвешься на беду.

Пусть мудрое, но ни к чему ей слово,
Когда манят небесные огни,
И расправляет крылья мотыльково,
Да что тех крыльев, дунь — и где они?

В стране, где тупо правит бал враждебность,
В ежеминутной круговерти злой
Моя усталая светящаяся нежность
Загадочна и для меня самой.



ПУСТЬ ДАЖЕ ЦЕЛЫЙ МИР...


Умолкла музыка, а как вчера звучала!
Во всем неразбериха, как в толпе.
И если все так в мире одичало,
То хочется гармонии в себе.

Чтоб день был полон, сумерки уютны,
А утро — вечный лучик золотой.
Но небеса нахмурены и смутны,
И на земле забыли про покой.

Жестокость на жестокость — в поединке,
А доброте — тюрьма или сума.
И все же жить я буду по старинке,
Пусть даже целый мир сошел с ума.

Его я не последую примеру —
Не для меня законы волчьих стай.
В улыбку друга сохраню я веру
И не смешаю тупо ад и рай.

В потемках хмурых время растворилось,
Весна, зима — никто не разберет.
Но ... солнышко в окошке засветилось —
Оно ведь — даже нас! — не предает!


НЕИЗВЕСТНАЯ

В душной улице торговой
Сквернословит пестрый сброд.
Вдоль ларьков — не за обновой —
Тихо женщина идет.

Ругань воздух тут колышет —
Груб базарный этикет.
Ничего она не слышит,
Ей до прочих дела нет.

Ничего ей здесь не надо —
У нее порядок свой.
Всюду зной — а в ней прохлада,
Всюду злость, а в ней покой.

Будто враз прорвав плотину,
Хлынет сорная волна —
Только худенькую спину
Молча выпрямит она.

Никого не презирая,
Даже в мыслях — не виня,
Так идет она, другая,
Посреди чумного дня.

Что таит ресниц дрожанье?
Или рядом с ней — светлей?
Но мужское обожанье
Словно облако над ней.

Вслед смотрю — и воскресает
Отзвук собственных надежд —
Будто прелесть излучает
Сам покрой ее одежд.

Кто она? И как сумела
И в аду не огрубеть?
Ах, гадать — пустое дело,
Просто хочется смотреть...


ПЛАТОК НА ВЕТКЕ ОДИЧАЛОЙ...


Завернусь в туман, по тропе уйду,
Окажусь в пустом брошенном саду.
В дикости кустов — роза хороша,
В ней одной еще держится душа.

Заросли густы, и трава цепка,
Не коснется их добрая рука.
В воздухе немом кружит легкий пух —
Грустно, как везде, где уходит дух.

Шорохи и тень, лишь издалека
Светит на ветвях уголок платка.
Как он угодил в этот колкий плен,
Где у жизни нет даже перемен?

Яркий лоскуток — с чьих же он кудрей?
А вокруг куста узкий след ступней.
Память легких ног вмятинки хранят,
Листья знают всё, но не говорят.

Да понятно мне — кто-то до меня
Прятался в глуши от лихого дня.
Только не сумел — к счастью ль, на беду? —
Отыскать покой в брошенном саду.

Пусть трудны усилья, пусть они невмочь —
Брошенному саду надо бы помочь.
А уж он, воспрянув, нас убережет,
Одарит надеждой прямо у ворот.

Мы сюда вернемся — только дайте срок:
Не случаен этот радостный платок.
Вот и я на дружбу, словно амулет,
Вешаю на ветку, сняв с руки, браслет.


КАЖДЫЙ ДЕНЬ НА РАССВЕТЕ...

Глаза б не открывала поутру...
И то сказать — зачем мне просыпаться?
Чтоб целый день, как проклятой, метаться
У злого безвременья на ветру?

Истома бесконечных разговоров
И лихорадка мелочных забот,
Нет дела при обилии работ
И нет гроша для нищих у заборов.

Как будто на бегу иль на лету,
Я вдруг, оторопев, остановилась.
Вокруг несчастья столько накопилось,
Что быть счастливой мне невмоготу.

Есть воля к жизни, нет азарта жить:
Я рождена не плакать — улыбаться,
Нельзя весь век унынью предаваться,
И грех своей природе изменить.

За всех мне не сказать и не решить —
Всезнающей не стану притворяться,
Ведь где ж мне знать, как вместе нам спасаться?
...Я просыпаюсь, чтоб тебя любить.


ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА

Унялся телефон, и двери на задвижке —
В моей судьбе бесспорные подвижки.
Хоть обретений нет, зато потерь немало:
Я всех друзей беспечно растеряла.

В угоду одному я их совсем забыла,
А тот, один, — ему ничто не мило.
По жесткой колее он день за днем несется —
Мой вздох его души в той гонке не коснется.

Читаю в тишине — уж ночь, а мне не спится,
Листаю наугад — начну с любой страницы.
Как жаль, что жизни дни назад не отлистаешь,
Тут всё всерьез — теряешь, так теряешь.

Уходит яркий год — последняя страница...
Ни взгляды, ни слова — ничто не повторится...
Ну что ж, и в жизни том начать не поздно новый,
Удачу приманив цыганскою подковой.

Простят меня друзья — быть может, и вернутся...
Пожалуй, чуть спустя, и новые найдутся...
Но ни добром, ни злом, ни тайной ворожбою
Невозвратим лишь тот — с обветренной душою.


ДАМА С СОБАЧКОЙ
*новейшая вариация классического сюжета*


Их двое. Прижавшись так тесно,
Как будто грибочки-опёнки,
На брошенной наземь клеенке
Сидят они бессловесно.

Приходят они ежедневно —
За нищенской жалкой подачкой.
Они — это дама с собачкой,
Что ждут подаянья смиренно.

Пусть обувь давно износилась
И смотрится жалко панама,
Пусть так — а все-таки дама,
И в мягком лице незлобивость.

А рыжик — нет в мире вернее! —
Мостится то справа, то слева —
Она для него королева,
Всех краше и всех добрее.

Как улица ни сердита,
Им чаще копейки бросают —
Ведь дружбу у нас уважают,
И жалость не вовсе забыта.

Пусть в прошлом вся жизнь осталась,
Пусть дома ни мыла, ни пищи,
Достоинство есть и у нищих,
А это, поверьте, не малость.

День давит погодой хлипкой,
От сырости сводит ноги,
Но все мы не так убоги
С ее деликатной улыбкой.

И, может, поймет прохожий,
Хоть спешкой полузадушен, —
Не только он тем двум нужен,
Они нужны ему тоже...

Прощаясь с обжитым местом,
Под вечер, в раннем закате,
Она вдруг поправит платье
Не нищенским — давним жестом.

И дома из бедной снеди
Отделит кусок повкуснее,
И рыжик откушает с нею,
А после заглянут соседи.

Ночь всех нас во сне сравняет,
И чтоб не пугало утро,
Она привычно и мудро
Зачитанный том раскрывает.

В нем всё, ну, всё, как когда-то —
Вот «Дама с собачкой»... Чехов...
И слезы совсем не помеха,
Ведь надо же жить... Ведь надо?


В ЖАНРЕ ЖИЗНИ

Я раньше не любила мелодраму
И даже презирала свысока,
Как попусту заплаканную даму,
Как рук ломанье из-за пустяка.

Но в нашей жизни хмурой и недужной
Мне греет сердце простенький сюжет,
Где люди счастливы своею дружбой,
Добро в цене, а зло несет ответ.

Где кто-то гонит в ночь свою машину,
Чтоб дрогнувшие пальчики пожать,
И где немногословные мужчины
Еще умеют помнить и спасать.

Где ложь не изуродовала лица
И все поступки с честностью в ладу,
И ничего плохого не случится,
И благородство отведет беду.

Сиянье глаз, и все друг другу рады,
А преданность и верность — до конца...
Пусть говорят, что в этом мало правды,
Я верю в силу слова и кольца.

У жанра жизни эти же законы —
Лететь сквозь ночь, в мольбе упасть к ногам,
О, эти роковые перегоны,
Отчаянные строки телеграмм!

Я знаю, мы — не мелодрамы дети,
И все же, не судя и не виня,
Одним своим присутствием на свете
В который раз спасаешь ты меня.



И СЕРДЦЕ ДРОГНЕТ...

Люблю слова, но верю лишь поступкам,
Особенно, когда поступок крут.
Я времени отсчет веду по суткам,
Но дорожу лишь редкой из минут.

От слов твоих кружится голова,
Хоть в них лукавству легкому уступка.
От них я и нежна, и весела,
Но сердце дрогнет только от поступка.


РОССИЯ
Вкруг неё сжимается петля,
Подлая удавка, а не битва.
Мне же без России земля — не Земля,
Разговор с Всевышним — не молитва.

Много стран на свете, но она
Тайного полна предназначенья.
Да, она слаба порой, истощена,
Но бессмертно духа излученье.

В ней во всём, как вечности печать,
Проступает зримо первородство.
С вероломством злым её не повенчать —
Над Россией отсвет благородства.

Недоступна пошлому уму,
Пусть в разоре, да ведь не в позоре,
Путь верстает тяжко к солнцу — не во тьму
Во вселенском сумрачном просторе.

Блеск державный меркнет в городах,
Нищие деревни, полустанки…
Господи, ответь — откуда же тогда
Величавость космоса в осанке?

На неё вот-вот падет гроза,
И необоримы испытанья,
Но полны, как встарь, полночные глаза
Силой рокового пониманья:

У неё особая стезя —
Хоть враги от наглости оглохли,
Эхо шлют века — Русь сокрушить нельзя!
Поверните, господа, оглобли!

Всё ж, надлом учуяв, слуги тьмы
Подступают в жажде растерзанья.
Что ж, коль дрогнем мы,
иль вдруг не сдюжим мы —
Не отдаст Россию мирозданье.


ЦВЕТЫ НОЧНЫЕ

Как майская внезапная гроза —
Тревожить сон у мая есть привычка —
Сквозь ночь прогрохотала электричка,
Шокируя окрестные леса.
Я, сидя в напряженной тишине,
Всё думала и света не светила.
Луна со мной невнятно говорила,
Зависнув, словно медальон, в окне.
Упала капля, будто нота «соль»,
И сумрак вновь недвижный и безмолвный...
Но вдруг шаги... И стук — как знак условный,
Как тайного свидания пароль!
Открылась дверь, мелькнул мгновенный свет.
Раздался голос, хриплый, как с мороза:
— Возьмите, это вам... Ночные розы...
И руку уколол сырой букет.
Был откровенней всяких слов и фраз
Их странный цвет — как эта полночь темный,
И аромат поплыл, почти греховный,
Волненьем тонким отзываясь в нас.
В нем жил еще последний перегон,
Последние цветы в подземном переходе,
Последний день с надеждой на исходе,
Несущийся во тьме пустой вагон.
Но вот все в мире замерло для нас,
И, как судьбе, мы отдались молчанью:
Слова — они во вред очарованью.
Их не было тогда... Их нет сейчас...


О ДРУЖБЕ

Мне хочется сжаться в комок
И голову спрятать в колени:
Мир слишком суров и жесток,
Замешан на зле и измене.
А я не гожусь для борьбы,
Хоть я не никчемной закалки.
Не дай мне — прошу у судьбы —
Причастности к нынешней свалке.
Поверив печали своей,
Я гордость почти что смирила,
Но серенький воробей
Вдруг сел за окном на перила.
Ощипан как будто слегка —
От кошки ушел, не иначе,
Он глянул исподтишка —
Надеется на удачу.
Повек бесприютством томим,
Он знает и холод, и голод,
Но мудрым сердечком своим
Пожизненно молод.
Не очень-то стройно поет —
Три такта, две ноты,
Но что-то мне знак подает —
Меня пощадят невзгоды.
Ну что ж, господин воробей,
Примите мое уваженье —
Вы духом меня посильней,
Спасибо за утешенье!
Вы выбрали верно окно —
Вам тут посветила удача:
В кормушке — вода и пшено.
А дружба моя — впридачу.


КАЖДЫЙ ДЕНЬ НА РАССВЕТЕ...

Глаза б не открывала поутру...
И то сказать — зачем мне просыпаться?
Чтоб целый день, как проклятой, метаться
У злого безвременья на ветру?

Истома бесконечных разговоров
И лихорадка мелочных забот,
Нет дела при обилии работ
И нет гроша для нищих у заборов.

Как будто на бегу иль на лету,
Я вдруг, оторопев, остановилась.
Вокруг несчастья столько накопилось,
Что быть счастливой мне невмоготу.

Есть воля к жизни, нет азарта жить:
Я рождена не плакать — улыбаться,
Нельзя весь век унынью предаваться,
И грех своей природе изменить.

За всех мне не сказать и не решить —
Всезнающей не стану притворяться,
Ведь где ж мне знать, как вместе нам спасаться?
...Я просыпаюсь, чтоб тебя любить.


ИЗГНАНИЕ БЕСОВ

Книги, портьеры в заботах дня
О пылесосе забыли.
Плотно взяли в окруженье меня
Демоны пыли.

Бусы в пыли, как цветное драже,
Блеск потеряла заколка...
Пыльно не в комнате — пыльно в душе,
Главное дело — уборка.


Письменный стол мне не друг, а враг,
Сердится ежечасно:
Он и не виден под грудой бумаг,
Что залежались напрасно.

Хлам весь на вынос — и поскорей!
Швабре с водой — раздолье!
В гости теперь зазову я друзей
И закачу застолье.

На освеженном раскрытом окне
Юный цветок синеет.
Тополь, довольный соседством вполне,
Глядя в окно, молодеет.

Рада и я заоконной родне —
Мир тот зеленый светел.
Тополь о чем-то спросил в тишине —
Что-то цветок ответил.

И не драже — самоцветы горят
В бусах на смуглой шее,
И оживает, яснеет мой взгляд —
Я хорошею.

Преобразился мой дом на глазах,
Тополь — дожди омыли,
Лишь вдалеке закрутились, как прах,
Демоны пыли.


В СУМЕРКАХ

... И что-то нежное опять дрожит в душе,
И легкий вздох срывается невольно.
— О чем ты? — говорю себе я. — Полно!
В порядке все, и дождь прошел уже...
О чем? Да разве мне понять дано,
Зачем утих в покорной ласке ветер,
И луч последний не зловещ, а светел,
И тени бродят, как в немом кино.
Одна облокотилась на окно,
И в сумерках непоздних засквозило
Лицо, что так любимо мною было,
Но, видит бог, разлюблено давно.
Проплыл знакомый силуэт плеча,
Донесся голос — преданно-усталый,
И хоть не май, а март ознобно-талый,
Сирень пахнула, ноздри щекоча.
Я не люблю теней, мне ни к чему
Тревожиться о том, неповторимом,
Мне эта память больше не по силам —
На свете, видно, есть предел всему.
И вечер был так кроток и хорош,
Так тих, так простодушно-бестревожен...
Неужто дар забвенья невозможен
И от себя вовеки не уйдешь?
Но снова нежность теплится в груди —
Опять не избежать мне наважденья!
И с нотой виноватого прощенья
Шепчу во тьму: — Постой! Не уходи!


ПЛАТОК НА ВЕТКЕ ОДИЧАЛОЙ...

Завернусь в туман, по тропе уйду,
Окажусь в пустом брошенном саду.
В дикости кустов — роза хороша,
В ней одной еще держится душа.

Заросли густы, и трава цепка,
Не коснется их добрая рука.
В воздухе немом кружит легкий пух —
Грустно, как везде, где уходит дух.

Шорохи и тень, лишь издалека
Светит на ветвях уголок платка.
Как он угодил в этот колкий плен,
Где у жизни нет даже перемен?

Яркий лоскуток — с чьих же он кудрей?
А вокруг куста узкий след ступней.
Память легких ног вмятинки хранят,
Листья знают всё, но не говорят.

Да понятно мне — кто-то до меня
Прятался в глуши от лихого дня.
Только не сумел — к счастью ль, на беду? —
Отыскать покой в брошенном саду.

Пусть трудны усилья, пусть они невмочь —
Брошенному саду надо бы помочь.
А уж он, воспрянув, нас убережет,
Одарит надеждой прямо у ворот.

Мы сюда вернемся — только дайте срок:
Не случаен этот радостный платок.
Вот и я на дружбу, словно амулет,
Вешаю на ветку, сняв с руки, браслет.


ГОЛОС РЕВНОСТИ

Мне б уйти, забыть тебя навсегда,
И плыви себе к нему в белый свет,
Пусть несет тебя чужая вода,
Мне б... да выбора, похоже, уж нет.

Вот что разве головою с моста,
Да уж больно невысок этот мост...
Не признаешься ты мне никогда,
Где ты дела свой русалочий хвост.

Ах ты, рыбка золотая моя,
Все дары твои — для сердца надрыв.
Отчего же не отважился я
Совершить к освобожденью прорыв?!

И не гонишь, и не держишь ничуть,
И во всем свободу действий даешь,
Но по кругу и по кругу мой путь —
Без тебя цена свободе той грош.

От обиды заорал сам не свой —
Ты рассеянно пожала плечом.
На плече твоем загар золотой,
Ну а мысли твои только о нем.

В них проникнуть я теперь и не тщусь —
Я давно уже один говорю,
Я вот-вот со всех приличий сорвусь
И не знаю сам, чего натворю.

На душе — как будто рухнул запрет
При бестормозной рисковой езде...
Ты не рыба, не русалка, о нет,
Ты не женщина, ты блик на воде.


В ДОРОГЕ

Господи, снова дорога — я еду опять куда-то,
Там будет степь и море, и призрачной воли дух,
Там ниспадет на душу ласковая прохлада,
Там будет радость и горе, или одно из двух.

Что же — слеза иль улыбка? — я и гадать не стану,
Есть же судьба на свете — пусть и решает она,
Из недорожной сумки зеркальце я достану,
Солнечный луч поймаю, вот я и не одна.

Зайчик — посланец неба, он же вечно веселый,
Прыгает по салону, на озорство гаразд,
Он всех любить хотел бы, даром, что невесомый,
Он и меня, конечно, в лапы тьме не отдаст.

Ах, да не всё ль равно мне — что там в конце дороги,
Ясная там погода или грядет гроза...
Солнечный зайчик, видно, боги ко мне не строги,
Раз подарили радость аж на четыре часа.

Верно, что всё проходит — прошлое, ну и скряга,
Всё заберет с собою — счастье, мечту, печаль,
И лишь одна дорога, бездомная растеряха,
Всё растрясет, рассеит, но сохранит нам даль.

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • Переклад з російської. Марина Цвєтаєва
  • ИНТЕРЛИТ. Международный литературный клуб
  • ТОТ, КТО ЛУЧШЕ МЕНЯ…
  • Дама с собачкой


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Февраль 2020    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
    3456789
    10111213141516
    17181920212223
    242526272829 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    14 февраля 2020
    Стихи о любви

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2019. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.