Сквозь время пограничной полосы...

Владимир Спектор
Сквозь время пограничной полосы    
 
   *  *  *
Понимаешь, какие дела – 
Пахнут кровью чужие пророчества.
Хочет светлой прикинуться мгла,
А вот свету быть мглою не хочется.
 
Понимаешь, забытые сны,
Возвращаясь, не ведают промаха.
Мгла становится тенью войны,
И витает над ней запах пороха.
 
     *   *  *
Везли жидовскую девчушку на расстрел.
Катилась бричка сквозь войну и лето.
У полицаев было много важных дел,
И среди них – не пыльное, вот это.
 
А девочку пугал задиристый сквозняк,
Покачивалась в такт езде двустволка.
Она всё спрашивала: «Это больно? Как?»
В ответ смеялся полицай: «Недолго!»
 
Недолгой оказалась память. А беда –
Живучей, как живуче всё плохое.
Ведут нас всех опять. Зачем, куда?
И негодяи снова, как герои…
 
   *    *   *
                     «Горько плачет полицай, кулачищи в пол-лица»
                                                   Леонид Филатов
Горько плакал полицай, кулачищи в пол-лица…
Только он давно не плачет, прошлое переиначив...
 
Серой пылью занесло, чёрной былью проросло.
Пеплом смертным стал металл. Кто стрелял? В кого стрелял?
 
Время рвётся или длится? Вновь хохочут злые лица,
И ухмылка в пол-лица на лице у подлеца.
 
А соседи вновь молчат, и открыты двери в ад.
Всё — как было, как тогда. И в глазах — беда, беда.
 
Вновь звезда горит в окне памятью о судном дне,
Строем, маршем — все назад. И никто не виноват...
 
     *   *  *
Ах, как им нужен пулемёт,
Бегущим, стонущим, полураздетым…
Смеясь, их лупят бывшие соседи,
Кто палкой, кто хлыстом, а кто – с носка.
Уже дорога их недалека.
Ещё удар – и небо ждёт…
 
Ах, как им нужен пулемёт,
Стоящим над обрывом и над яром,
Где смерть – уже единственный подарок,
Где не спасает мамина рука,
Где лишь чужая ненависть близка.
И только небо молча ждёт…
 
Ах, как им нужен пулемёт,
Который бьёт, патронов не жалея,
Прикрыв собой всех, русских, и евреев,
Убитых и замученных, когда,
От крови стала мертвою вода,
Что вновь течёт. И небо ждёт.
 
Но не поможет пулемёт,
Когда уже и память убивают…
А это я на кладбище в трамвае
Приехал. И душа моя болит.
Родня моя - Иосиф и Давид,
Они все там, где небо ждёт.
 
Их не достанет пулемёт,
Который в сердце слышен днём и ночью.
Который память разрывает в клочья…
Героями заходят в города
Те, кто стрелял и убивал тогда…
И вновь чего-то небо ждёт.
 
  *    *   *
Убивали, стреляли, 
                          пытали и вешали
Лишь за то, что - не свой,
                          лишь за то, что – чужой.
И плевалась патронами 
                          ненависть бешено
В час, когда состраданье
                             вели на убой.
 
В муках корчилась совесть,
                             рыдало отчаянье.
Справедливость терпела
                             удары под дых…
Как сквозь годы, сквозь смерть
                             прорастало раскаянье.
Только ненависть снова
                            живей всех живых

  *   *   *
На кладбище, где жертвы той войны
Спят неспокойно, вновь гуляет эхо,
И в нем сквозь выстрелы и плач слышны 
Проклятья «юде», стон, обрывки смеха…
 
Здесь тем, стрелявшим в голых и больных, 
С ухмылкой убивая, добивая,
Воздвигли крест, что как удар под дых,
И, значит, правда – тоже не живая?
 
Нет, Божий суд бессмертен, как всегда,
И обернется вещим словом тайна.
А памяти горючая звезда
Над кладбищем не гаснет не случайно…
.
   *   *   *
Предательство всегда в прекрасной форме.
Ему оправдываться не пристало.
Полузабытый бог геноссе Борман
Простит и даст команду: «Всё сначала».
 
И в жизни, как в недоброй оперетте,
Зловещие запляшут персонажи…
Вновь темнота видней на белом свете,
А свет опять заманчив и продажен.
 
 *     *    *
Суровый Бог деталей подсказывает: «Поздно».
Уже чужое эхо вибрирует во снах,
Где взрывы — это грозы, а слёзы — это звёзды,
И где подбитый страхом, чужой трепещет флаг.
 
Суровый Бог деталей оценит перемены,
Чтобы воздать детально за правду  и враньё,
Чтобы сердца любовью наполнить внутривенно,
Чтоб излечить от злобы Отечество моё.    
 
   *    *   *
Нет ни зависти, ни злости
Ни злорадства, ни вражды…
Вперемешку на погосте –
Москали, хохлы, жиды…
 
Годы мчатся, как в насмешку.
Вновь друг другу не милы
Те, кто гибнут вперемешку –
Москали, жиды, хохлы.
 
Не поймут, в чём виноваты,
Память множа на нули,
Не узнав в прицеле брата,
Хохло-жидо-москали.
 
   *  *  *
От прошлого не в восторге.
Что в будущем? Нет ответа.
Разведчик товарищ Зорге
Погиб. И доклада нету.
 
А радио говорило
И даже предупреждало:
Настанет время дебилов.
Хотя их всегда хватало.
  
   *   *   *
                  «Утопии остались в далёком прошлом...»
                                                Из ток-шоу
Обновить, как блюдо на столе,
Небо, землю, воду, времена...
Чтобы было больше на Земле
Счастья, чтоб закончилась война.
 
Сделать всем прививку доброты,
Чтобы антиподлость, антизлость
Были с антизавистью на «ты»,
Чтобы пелось, елось и жилось,
 
Как мечталось людям на Земле,
Где щедрот не меньше, чем забот,
Где лежит, как блюдо на столе,
Взорванный войною небосвод.
 
   *   *  *
О том же – другими словами.
Но кровь не меняет свой цвет.
Всё то же – теперь уже с нами,
Сквозь память растоптанных лет.
 
Растоптанных, взорванных, сбитых
На взлёте. И всё – как всегда...
И кровью стекает с гранита
Совсем не случайно звезда.
 
    *  *  *     
Бессмертие – у каждого своё.
Зато безжизненность – одна на всех.
И молнии внезапное копьё
Всегда ли поражает лютый грех?
 
Сквозь время пограничной полосы, 
Сквозь жизнь и смерть – судьбы тугая нить.
И, кажется, любовь, а не часы
Отсчитывает: быть или не быть…
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.