ИЗ НОВОЙ КНИГИ

Лариса Оленина - прозаик, поэт, переводчик, член Союза российских писателей.  Родилась в Полтаве. Автор 9 книг на русском и украинском языках. Лауреат  международного фестиваля литературы и культуры  «Славянские традиции » (Крым, 2012),
лауреат 1 премии международного Бунинского конкурса (Воронеж, 2015). Живет в Воронеже.

 
                                                                        
Лариса Оленина
ИЗ  НОВОЙ   КНИГИ

  
   *** 
Вот-вот я здесь расслышу это слово, 
что утолит сердечную печаль...              
Но как же стонут у затона совы!..
Чего же им по-человечьи жаль 
в такой атавистической  тиши,
в идиллии замшелого  затона? 
Как их очеловеченные стоны
невыразимой жутью хороши: 
то ли псалмы по гаснущей звезде...        
то ль атавизм языческой печали...
Возможно, слово, бывшее вначале – 
печаль. Она и в небе...И везде...                          
                               
*** 
Все перепуталось, и сладко повторять:                                                 
Россия, Лета, Лорелея…                                                                          
О.Э.  Мандельштам

Под благовест Покровского собора,
смешавшись с отмолившейся толпой,
мы забываем о причине спора,
и угасает он, само собой...
Опять Россия, Лета, Лорелея,
поэзия, покинувшая храм… 
И ты молчишь молчаньем иудея, 
не доверяя истину словам.
 
   *** 
…А там   маслиновые рощи
цветут в голубоватых дюнах,
и времена до дыр полощет
прибой из пены тонкорунной.
Так капля твердь гранита точит,
скользя по  собственному следу...
 Так проступает  между строчек
несказанное напоследок...
Так память прошлое стирает
в приливе суетной надежды,
что может статься  жизнь   вторая, 
несостоявшаяся прежде…

     *** 

Море морщится от пены, 
ветру море по колено,
он желает сбросить в море, будто пену, облака.
Шаловливые повадки 
демонстрируют наядки
от морского антуража  ошалевшие слегка.
Человеку в жизни этой
в самый раз бряцать над Летой,
потому что органичен вечный аккомпанемент –
море, ветер, и наяды
без распевки и помады
подыграют человеку, как пить дать, в любой момент.
Мы –   вселенская эстрада,
нам гармонии не надо,
и заждавшейся вселенной презентуя свой аккорд,
человек сидит на пляже
и в художническом раже
щиплет струны лиры старой – беден, одинок, но горд.
 
    *** 
Ночной скрипач играет под баян,
Гармония здесь явно вне закона.
Но сам маэстро откровенно пьян.
Идет разгар курортного сезона.
и в этой модной суетной глуши
он – только лабух в припортовом баре,
о чем ночами, в разворот души, 
страдает его  псевдострадивари.
Как умный зверь, слабеющий в  вольере,
маэстро не противится судьбе,
лишь убивает Моцарта в себе,
назначив сам себя своим Сальери.
А   баянист, таперствуя   при нем
и, сопереживая раздвоенью,
испытанным вакхическим огнем 
поддерживает искру вдохновенья.
                        
   *** 
На   эстраде мулат имитировал чувственный раж,
посылая пинг-понгом  улыбочки барменше-пышке.
С ресторанной веранды был виден пустующий пляж,
где хлестал сам себя триколор на спасательной вышке.
Ананас на столе  заменял икебану цветов…
Смуглолицый шашлычник гремел о мангал шампурами…
На веранду собака вошла, и  абсурд был готов –
эта псина   застыла в проеме дверном, словно в раме.
Воплощенную гордость явив, как классический мим,
пляжный дог был осанкой под стать генуэзскому дожу…
Многослойность подтекстов у жизни-поди,  отними,
что останется мне, и тебе что останется тоже?
Поддаваясь абсурду, ты стал разрезать ананас,
и сказал,   что поэзия здесь, что всегда она рядом,
может, в этой собаке... И   псина взглянула на нас,
бездну истин хмельных 
                          невзначай всколыхнув этим взглядом…                         
 
   *** 
Вечерняя тень ложится на дальний мыс.
На пляже стихает разноголосый гомон.
И если имеет   это какой-то смысл, 
то он позабыт, как ключ, а замок поломан.
Попробуйте, объясните, зачем сюда 
так манят, будя немыслимые надежды,
брега-обереги, в которых штормит вода,
как год или два назад и столетье прежде.
Здесь ты – лишь мишень для тысячелетних волн.
Но парус судьбы подняв и заделав бреши,
подумаешь: « Слава Богу, плывет мой челн...
а тот, кто еще плывет, тот  уже утешен».
 
   *** 
Наверное, так Эверест покоряют, как я островок - 
карабкаясь вверх, о  ракушки царапая тело.
А море меня догоняло и пеной потело, 
раскачивая мое сердце, как поплавок.
Я знала – Харон, 
                  мускулистой рукой  опершись о весло,
за мною следит,  капюшоном лицо прикрывая.
И плавилась  жизнь моя в пальцах судьбы,
                                                    будто глина живая,
и лишь оставалось молиться, чтоб мне повезло, 
когда я, навстречу волне  соскользнув со скалы,
летела, спугнув по соседству вспорхнувшую птицу,
в какой-то момент хладнокровно успев удивиться, 
как тело в полете неловко, а руки для крыльев малы.
                          
   *** 
Все изменилось, а тянет вернуться на круги  своя.
Так изначально задумано это пространство
гиблых страстей и  глухих тупиков бытия, 
чтобы манила к себе карусель постоянства.
Мой карусельный скакун возвращенье сулит 
во времена, от которых осталось в итоге
фото на фоне заброшенных траурных плит,
как указатель, увы, предстоящей дороги.
Парком веселья и отдыха  ставший погост,
я возвращаюсь кружить на твоей карусели –
синяя птица летит и поет Алконост,
и предлагают с лотка молодильное зелье.
 
   ***
Сентиментальная прелесть  неспешной прогулки
вниз по Стрелецкой и вверх по Базарной горе,
будто находка утерянной  в детстве    шкатулки
с напоминаньем о незавершенной игре.
Где-то в эфире тесно от  пророков и умниц...
Время шагает по судьбам железной пятой...
Здесь же   бурьян вековой вдоль заброшенных   улиц
и у молельного  дома источник святой...
Встретишь прохожего с темным лицом пилигрима – 
 тихо смеется и крестится на небеса,
будто ему из небесного Ерусалима
благословеньем Господним звучат голоса…
Не было этого  в детстве моем  босоногом,
но вековечная патриархальная пыль
скрыла детали, и  смотрится   все  по-другому –
это   другое  легко трансформируя  в быль.
 
    ***
 Смыкаются  кроны вверху шелестящим навесом.
Кончается август, давая простор сентябрю.
От заводи цапля взлетела и кружит над лесом
развернутым веером крыльев тревожа зарю,
как будто сейчас  улетит в свои дальние страны,
где   солнце щедрее, а в реках теплее вода.
Стремиться туда, где тепло,
                                       мне, конечно, не странно –                                
храни всех идущих в пути, кочевая звезда. 
Храни и меня.   Я не верю в   надежность идиллий,
хоть кажется вечным здесь этот дремучий покой,
и белые звезды еще сохранившихся лилий,
и   плавно плывущий вечерний туман   над  рекой…
Опасен покой. Я боюсь верить тихому  счастью
меня приютившему здесь на исходе тепла –
сентябрь у порога. И скоро осенним ненастьем
взмутится река, и сгорят  эти рощи дотла.
 Душа и природа всегда накануне разлуки.
Надежней прощанья у них состояния нет.
Всегда для прощального взмаха готовую руку 
взметну – уходящему отдан последний привет.
Прощай, мое лето! Прощай, длиннокрылая птица!
В парении вольном  пьяней от тоски заревой,
что тихо   мерцает на  вдруг повлажневших ресницах
быть может, слезою, а может, звездой кочевой...
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.