Сделать стартовой     Добавить в избранное
 

125-летие поэта Валериана БОРОДАЕВСКОГО Информация |

Антология русской поэзии.
Подготовлено М.Синельниковым
Спохватившись, вижу, что пропустил день рождения(по некоторым данным 125-летие) поэта Валериана БОРОДАЕВСКОГО, одного из любимых мною("Ты в дублёном полушубке Хороша, как зимний день..."). Прошу извинения перед его тенью - склероз и переездные хлопоты...Впрочем, мало кому сейчас дело до его поэзии. Трава забвенья...Вот что происходит с теми, кто не примкнул ни к какой литературной группе, не прибился к стае... Да, но не прибившийся и не примкнувший остался собою и не подпал под действие устава,в частности, обязывающего похваливать соратников.
Ниже - целиком собранная мною подборка стихов Бородаевского в будущей антологии.

ВАЛЕРИАН БОРОДАЕВСКИЙ (12(24).12.1874г., по другим сведениям 1(13).1.1875 г., село Кшень Тимского уезда Курской губернии — 16.5.1923 г., Курск). Происходил из дворянского рода, известного с начала XVIII в., сын помещика. Окончил Курское реальное училище, затем Горный институт в Петербургу (1894–1900). Работал инженером на шахтах Донбасса (эти впечатления отразились в стихах), позже служил фабричным инспектором в Пабьянице (Польша) и в Самаре. В конце 1908 г. решился всецело посвятить себя литературной деятельности и поселился в собственном имении Петропавловка (Тимский уезд Курской губернии). Занимавший выборные должности в земстве, Б. после февральской революции был избран комиссаром Курского губернского земства, а после октябрьского переворота работал в советских учреждениях Курска.
Первая публикация стихов Б. состоялась в 1899 г. (стихотворение «Странник. Подражание восточному» напечатано в «Книжках "Недели”»). Первый его сборник вышел через десятилетие («Страстные свечи». Спб. 1909). Протекшее десятилетие было порой напряженных духовных поисков, работы над формой. В первой книге Б. сразу явился мастером стиха, разнообразным и изобретательным, поэтом высокой культуры, обширной образованности. В том же году в издательстве Вячеслава Иванова «Оры» с предисловием этого признанного поэта, оказавшего на Б. большое влияние, вышла новая книга Б. «Стихотворения. Элегии, оды, идиллии». Рецензии Сергея Городецкого и Юрия Верховского были одобрительными. Все же Иннокентий Анненский высказался сурово: «Пьесы разнообразны, но кажется, главным образом, благодаря разнообразию влияний». Николай Гумилев, заметивший, что образы Б. «бывают не всегда продуманы и обладают досадно-случайными чертами», все же восхитился стиховой мощью этой книги: «… рифмы в ней то нежны и прозрачны, как далекое эхо, то звонки и уверенны, как сталкивающиеся серебряные щиты». Рецензия Гумилева заканчивается так: «… затаенная жестокость и делает его творчество глубоко индивидуальным несмотря на заметное влияние Тютчева, Фета и В. Иванова» . Конечно, давление на поэтику Б. названных авторов очевидно. Очевидно также влияние «Сумерек» Баратынского и «Цветов зла» Бодлера (и вообще французской поэзии, старинной и новейшей). Но образовавшийся сплав оказался оригинальным. Существенно и воздействие на Б. отечественной философии: Владимира Соловьева, Н.Ф. Федорова (его памяти Б. посвятил цикл проникновенных стихов) и особенно Константина Леонтьева (Б. замышлял написать книгу о его религиозных взглядах). В своем предисловии Вячеслав Иванов называет Б. «византийцем духа» (а ведь, в сущности, это могло быть сказано и о себе). «Византизм» Б. явно леонтьевского происхождения. Важным кажется замечание Вячеслава Иванова: «… манихейский дуализм в восприятии жизни, и, без сомнения, в миросозерцании автора есть первый двигатель его вдохновения».
Б. считался «неоклассиком», сложившимся в эпоху кризиса символизма, когда возникли новые поэтические школы, по-своему символизм преодолевавшие. Но Б. был одинок и в своем курском имении, и в литературе. Его оригинальность — в попытке сочетать достижения модернизма с опытом классической поэзии и даже классической прозы. Пожалуй, его описательные стихотворения, живописующие помещичий быт, находятся в родстве с бунинскими рассказами, с заволжскими повестями Алексея Николаевича Толстого. С А.Н. Толстым Б. связывало приятельство (целый цикл стихов Б. посвящен А.Н. Толстому). Иногда Б. заимствовал ритмический рисунок антологических стихотворений Вячеслава Иванова, но вносил свое содержание — жизнь уездной глуши.
Вышедшая в марте 1914 г. в московском издательстве «Мусагет» большая книга Б. первоначально называлась «На лоне родной земли», но была по ходу печатания в типографии переименована в «Уединенный дол» (поэтому две части тиража носят разные названия). В книгу вошли пейзажные, исторические, историософские стихи, любовная лирика, сонеты (в том числе о деятелях истории и культуры). И в стихах, насыщенных образами Древнего Востока, и в эллинистических и гностических мотивах, и в бытовых зарисовках, и в самой интимной лирике поэт точен, изящен, наделен той «лирической дерзостью», которая, по мнению Льва Толстого, была великим достоинством поэзии Афанасия Фета. Здесь стоит вспомнить предисловие Вячеслава Иванова к предыдущей книге Б.: «Форма его стихов чаще всего привлекательна соединением обдуманности и решительности, своей емкостью, веселостью и своеобразной добротой эстетического действия, подчас же и счастливой новизной словесного и звукового изобретения».
Поздние стихи Б. долго оставались, в основном, неопубликованными. Редко перепечатывались и достаточно известные в эпоху Серебряного века. Удивительно, что стихотворения Б. не вошли ни в евтушенковскую антологию русской поэзии «Строфы века», ни в аналогичное издание, вышедшее под редакцией В. Кострова и Г. Красникова. Это, конечно, вопиющая несправедливость. И неясно, что тому виной: предубежденность или неосведомленность.
Влияние Б. ощутимо в творчестве поэтов советского времени, сохранивших связь с Серебряным веком. Например, в стихах Арсения Тарковского.
НАПИСАННОЕ ДО 1909 Г.
* * *
… Вкруг колокольни обомшелой,
Где воздух так безгрешно тих,
Летают траурные стрелы
Стрижей пронзительных и злых.

Над кровью томного заката
Склоненных ив печаль светла.
И новых стрел душе не надо:
Душа все стрелы приняла.

Стрижи ватагою победной
Дочертят вещую спираль;
И, догорая, запад бледный
Отбросит пурпурную шаль.

И будут ив бездумны речи,
Как черствый ропот старика,
Когда одна стучит далече
Его дорожная клюка.
* * *
Маскарад любите погребальный!
Да живит, как легкое вино,
Этот блеск цилиндров триумфальный,
Строй коней под черным домино, —

Фонари, повязанные крепом,
Длинный гроб, где кто-то, притаясь,
В этом фарсе, милом и нелепом,
Мертвеца играет, не смеясь!

Хороши под балдахином дроги
И цветы из ласковых теплиц,
И зеленый ельник по дороге,
И слеза на выгибе ресниц…

И люблю, когда, со мной равняясь,
Подмигнет он радости моей.
Я молчу… Я только улыбаюсь
Черным маскам ряженых коней.
Эолова арфа
Ты, да вечер, да арфа эолова
На столбе, в голубой вышине.
Тяжко дремлется… Мало веселого!
Как в горячечном пышет огне

Изнемогшая степь. Трескотание
Замирает усталых цикад.
И растет, искушая стенание,
Оловянные петли звенят…

Через степь, через степь дымносерую
Преклоняется нудный быльняк…
Нынче горестно в Господа верую:
Нынче Бог — будто тот же бедняк.

На крыльце прикорнул Он у хижины,
Загляделся в бесплодную степь…
И, к Предвечному страшно приближены,
Все влекут бесконечную цепь:

Ты, да ветер, да арфа эолова…
Ах, уснуть бы, уснуть. Не могу!
Затомила коробка из олова:
Топором бы хватить по столбу.
В недрах
Плесень по сводам, осклизные стены.
И рудокоп, ночью и днем,
С чахлым огнем,
Вянущим, тающим, — в долгие смены,
Медленным мерно стучит молотком…

Кони понурые вдоль галереи
Гулко катят груды камней.
Окрики: бей!
Плавно дрожат седловатые шеи,
Вислые губы темничных коней.

Словно над гробом, поют молотками…
Слышишь удар? То динамит
Скалы громит.
Цепи тележек бегут за конями.
Снова и снова гремит и гремит.

Мнится, рассядет утроба земная.
Дух заняло… В глубях земли —
В желтой пыли —
Скорбные тени, огнями качая,
Движутся, движутся. Мимо. Прошли…
Барельеф
Пока на льва Сарданапал
С копьем в руках и рдяным оком,
Напрягши мышцы, наступал,
И зверь кидался и стонал,
И падал, пораженный роком, —

В опочивальне смутных грез
Царица тихо распускала,
Как знамя грусти, траур кос,
И чаши увлажненных роз
К грудям пылающим склоняла…

Далекий рев! Предсмертный рев!
И плеск, и буйственные клики…
Но неподвижен и суров,
Подъят над спинами рабов
Чернобородый лик владыки.
Внесли… Поникни головой,
Склонясь, поздравь царя с победой,
Да примет кубок золотой, —
И пурпур губ его отведай,
Закрывшись бледною фатой.
Голубятник
Когда в закатный час, к лазури,
Над сизой головой твоей,
Ты бросишь к небу голубей
И смотришь вверх, глаза сощуря,
На осветленный хоровод,
А с колоколом позлащенных,
Как в медь, в сердца неутоленных
Гудящий колокол забьет,
И тряпка белая взовьется
На палке в старческих руках, —
Я мыслю: все пройдет, как прах,
Но этот вечер помянется…
Пусть немы рабские уста.
Твоя молитва, в плоть одета,
На белых крыльях в струях света,
Кружа, взлетит к Нему — туда.

В лесу
II
Оттепель. С длинных сосулек сбегая,
Капля за каплей бежит, напевая.
Серо и сонно. В косматом лесу
Гулко рокочут высокие кроны.
Смутно пророчат, — и нежные звоны
В сердце больном я покорно несу.

Эти печальные, сладкие звоны…
Жалобный крик пролетевшей вороны
И безнадежная зелень хвои!
Оцепенение и содрогание,
Жизни прощение, смерти лобзание, —
Лед, — это слезы твои!
СТИХИ 1909–1913 ГГ.
Ковыль
Где только плуг пройдет, ковыль, волшебство степи,
Развеется, как серебристый дым;
И дикая страна немых великолепий
Отступит вглубь, за пастырем своим.

С печальным рокотом, встревоженные волны,
За валом вал, спеша, прольют гурты;
Верблюдов проплывут чудовищные челны,
Качая рыжекосмые хребты.

И косяки коней сомкнет гортанным кликом,
Арапником над головой свистя,
Широкоскулый всадник с медным ликом,
Родных степей любимое дитя.

За пыльным облаком, без дум и без желаний,
Исчезнет, как непонятая быль;
И уходя, свернет ковры бесценных тканей, —
Жемчужный и серебряный ковыль.
Скиты
Они горят еще — осколки древней Руси —
В зубцах лесной глуши, в оправе сизых вод,
Где в алый час зари, распятый Иисусе,
Любовный голос Твой и плачет и зовет.

Чуть из конца в конец неизреченный клекот
Небесного орла прорежет сонный бор
И сосен мачтовых ответит струнный рокот
И запоет в груди разбуженных озер;

И за свечой свеча, разверзнут очи храмы —
Кругом у алтаря, как черный ряд столпов,
Сойдутся иноки, торжественны и прямы,
Сплетать живую сеть из верных тайне слов.

Там старцы ветхие в священных гробах келий,
Где дышит ладаном, и воском, и смолой,
Уж видят кровь Твою, пролитую сквозь ели,
И воздвигают крест иссохшею рукой.

И в алый час зари, распятый Иисусе,
Как голос Твой томит и манит, и зовет
Разрезать плен сердец — к осколкам древней Руси,
К зубцам лесной глуши, к оправе сизых вод.

К сиянью алтарей и чарованьям строгим
Стихии таинственных, чтоб сетью властных слов
Жемчужину любви привлечь к сердцам убогим
Из царства розовых и рдяных облаков.

Старцы
Волы священные — Иосиф, Варсонофий, —
Глубок взрезали вы скитские поля.
И белый — тих и благ, а сизый — тем суровей,
Чем неподатливей заклеклая земля.

На жесткий ваш ярем, два сопряженных брата,
В лучистом трепете нисходит крестный знак;
И с ликом огненным божественный Вожатый
К отцовым пажитям ведет ваш мерный шаг.

Две кельи связаны объятьем низких сводов,
Две дружные сестры у нежно-алых врат;
Их окна зрячие, презрев дрему и отдых,
В седую мглу ночей без устали глядят…

Глядят на дремный бор, что глуше всё и старей,
На перегиб тропы, завитой меж стволов,
Где тихо шествуют Амвросий и Макарий
Прозрачной радугой в лиловый сон снегов.

Икона
Я не один, когда с таинственной иконы
Предтеча Господа, Архангел окрыленный,
Глазами дикого, пустынного орла
Глядит, пронзительный и острый, как стрела,
И в согнутой руке, глася о грозном чуде,
Подъемлет голову кровавую на блюде.
Хладеют сумерки, и желтый вечер строг.
Из скал зазубренных, опоры смуглых ног,
Кривится тощий куст, а у корней, под древом,
Секира брошена, отточенная Гневом,
И свиток выгнулся, как разъяренный змей,
Готовый броситься в сумятицу людей.

Я не один, когда с крылатым Иоанном,
Я, духом пробудясь, пою о несказанном,
И в тихие часы мне, как своя, близка
Меж скал гремящая пустынная тоска,
И пальмы стройные, и волны Иордана,
Где, верую, моя запекшаяся рана
Тобой омоется, а перст укажет твой
Вдали Идущего с поникшей головой.

Иволга
В сады моей страны и хмурые дубровы
Ты солнце тропиков на перьях принесла;
И строгой красоты нарушила основы,
Вся — слиток золота, и уголь — два крыла.

И крик твой радостный волшебною волторной,
Как вызов прозвенит, как дерзостная весть,
Что для любви моей медлительно упорной
Есть солнце жаркое, и счастье тоже есть!

Когда по синеве пологими волнами
Ты мягко кинешься, твой золотистый след
Хочу я задержать широкими глазами,
В душе нарисовать отрадный силуэт.

В сады моей страны и строгие дубровы,
Вся — слиток золота, и уголь — два крыла,
Ты образ женщины любимой принесла,
С ноги заточника снимающей оковы.
Богиня
Из было две по сторонам балкона,
Отрытые из древнего кургана,
Две бабы каменных, широкоскулых
И с плоским носом — две огромных глыбы,
Запечатлевших скифский вещий дух.
И милый дом, восставшие от праха,
Вы сторожили, мощные богини,
С улыбкой простоватой и жестокой
На треснувших, обветренных губах…

Одна была постарше, с вислой грудью.
Ее черты казались стерты влагой:
Быть может, сам великий, синий Днепр
Ее терзал в порыве покаянном, —
Владычицу греховную зачатий, —
И мчал к морям, с порога на порог.
Другая, юная еще хранила облик
Девический; граненых ожерелий
Тройная цепь ей обнимала шею,
Округлую и тяжкую, как столп.
О, серый камень, как томил ты дивно
Ваятеля, — как мучил он тебя,
Чтобы мечту пылающих ночей
Привлечь к твоим шероховатым граням!

Когда ко мне прекрасная хозяйка,
Чуть улыбаясь, шла с балкона, в блузе
И пышных локонах, кивая головой,
И становилась, опершись на плечи
Одной из двух таинственных богинь, —
О, что тогда в груди моей кипело…
Я слышал речь ее, с едва заметным
Акцентом польским, целовал персты
И увлекал от каменных чудовищ
К террасе, завитой плющом тенистым…
А там, внизу, оне стояли грузно
И каменные плечи их серели
Непобедимой, вечной, мертвой мощью…

* * *
Ты, женщина любви, бегущая вольней,
Чем дикий мчится конь в безудержье степей
И, буйный, прядает, кидая вширь ногами;
Немая женщина с желанными губами,
Раскрытыми для нег, как розовый бокал,
Что в забытьи моем я вновь и вновь искал!
Я знаю — ты спешишь… Твои мерцают взоры.
Окно зовет тебя; открыты дерзко шторы
На площадь шумную, где каждый друг и брат, —
И пальцы по стеклу насмешливо стучат…

О, конь! Каким тавром плечо твое отметить
Иль бархатистый круп, чтоб, — где тебя ни встретить, —
Моя рука одна властительно легла
На холку длинную бездумного чела,
И ты пошел за мной, забыв и степь и волю,
И буйных косяков приманчивую долю?

Какой бы тайный знак мне в сердце начертать
Твоем, о женщина, чтоб, обратившись вспять,
Ты вновь пришла, любя, и, сжав чело перстами,
Сжигала кровь мою безумными словами?
Уездная
Я люблю печаль уездных городов,
Тишину ночей беззвездных, гул подков;
Площадей ленивых травы — подорожник и лопух —
И причудливые нравы придорожных молодух.

Что мне в том, что машет осень рукавом,
Льется дождь, другим несносен, — что мне в том?
Переклик неугомонный ржавых труб,
Сердцу, ищущему звоны, — только люб!
Сердцу, любящему струны, — лучший друг
Ночь, несущая буруны, матерь вьюг.

На стене моей белеют два скрещенные ружья
И портрет необметенный — будто милая моя;
Затянуло паутиной взор усталый, нежилой,
И над грудью лебединой окружило, как фатой.

Ударяет тихо в ставни чья рука, —
Или ты, друг стародавний, ты Тоска?
Нежно бусы прозвенели на губах.
Этот пламень в гибком теле, детский страх!

Ах, в пурпурных этих винах мне ли к берегу доплыть?
Ты притихнешь и подсолнух станешь робко теребить.
На груди, не позабыла, принесла стыдливый дар
И, потупясь, говорила: «Муж хмелен и стар…»

Как любил я эти нравы молодух!
Площадей ленивых травы и лопух;
Тишину ночей беззвездных, загруженный гул подков, —
Грусть забытых и безвестных, слишком русских городов.
* * *
Ты в дубленом полушубке
Хороша, как зимний день!
Целовал бы эти губки,
Да подняться что-то лень.

Сапоги твои расшиты,
На подковке каблучок;
Брови хмуры и сердиты,
И нахохлился платок.

А глаза — что у голубки:
Не видал таких во сне…
Целовал бы эти губки,
Только жутко что-то мне.

Слово горькое отрубит
Иль ударит — не беда.
Страшно, если приголубит,
Зацелует навсегда.

Брови хмуры и сердиты,
Ходят бусы на груди…
Нецелованный, небитый,
Лучше мимо проходи.
София
София, София, Небесная Дева,
Кропила и грела ты эти поля;
Но рдяные заросли вражьего гнева
Мне к нету высоко подъемлет земля.

София, София, Царица, Царица,
От гарпий спасет ли твой гибнущий всход?
Взмахнешь ли серпом, светлоликая жница, —
Крылатая стая мне сердце клюет!

В победе неверной на миг взлетает
И кубком горячим упьется одна, —
Но мертвая снова, грозя, оживает
И вновь с победившей змеей сплетена.

София, София, Небесная Дева,
Царица над сонмами ложных цариц,
Исполнись святого и правого гнева!
Сожженный к стопам твоим падает ниц…

София, София, Царица, Царица,
Еще я не кончил молитвы моей, —
Как новая сладкая, страшная птица
Резнула мне сердце ударом когтей.
Падающая башня
Точно в платье подвенечном тонкий стан ты преклонила;
Или вправду ты — невеста, золотая кампанилла ?
В кружевах окаменелых, в многоярусных колоннах,
В этом небе густо-синем ты мечта для глаз влюбленных!
И когда спиралью шаткой я входил, и сердце ныло,
Близко билось чье-то сердце — не твое ли, кампанилла?
В бездну падали колонны, и над сизыми холмами
Облака сплывались в цепи и кружились вместе с нами.
И я думал: там за далью целый мир пройдешь безбрежный,
Чудо равного не встретишь этой девственнице нежной!
И я думал: чары знаешь, а напрасно ворожила:
Будешь ждать его веками, не дождешься, кампанилла!

 

 
Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь. Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо зайти на сайт под своим именем.

Другие новости по теме:

  • О НУЛЯХ
  • Винтаж
  • Яблочное
  • Сергей Кривонос — лауреат Международной литературной премии имени Сергея Ес ...
  • Женщина в возрасте


  • Информация
    Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

    • Войти

      Войти при помощи социальных сетей:


    • Вы можете войти при помощи социальных сетей


     

    «    Февраль 2019    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
     123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    25262728 

    Гостиница Луганск, бронирование номеров


    Планета Писателей


    золотое руно


    Библиотека им Горького в Луганске


    ОРЛИТА - Объединение Русских ЛИТераторов Америки


    Gostinaya - литературно-философский журнал


    Литературная газета Путник


    Друзья:

    Литературный журнал Фабрика Литературы

    Советуем прочитать:

    14 февраля 2019
    Стихи о любви
    13 февраля 2019
    Басни
    10 февраля 2019
    Февраль

    Новости Союза:

         

    Copyright © 1993-2013. Межрегиональный союз писателей и конгресса литераторов Украины. Все права защищены.
    Использование материалов сайта разрешается только с разрешения авторов.